ПОБЕДИВШИЙ ДЬЯВОЛА

Опубліковано о. Олег Вчення

Содержание

«Совершенно необразованны» (1786)

Заботы и горести (1790-1791)

Проповедь на кухне (1792)

Божий свет во мраке (1794-1798)

Заключение Петра (1799-1802)

Двери открываются (1804-1805)

Пылающий куст (1806)

У гроба святого Франсуа Режи (1806)

Гром среди ясного неба (1807-1809)

Беглец (1809-1810)

Скиталец (1810-1811)

Исключен из семинарии и принят обратно (1811-1814)

К вершине (1814-1815)

Новый викарий (1815-1818)

Прибытие в Арс (1818)

Свет и мрак (1818)

Дьявольский танец (1818)

Ангел и дьявол (1818-1821)

Дурак или святой (1822)

Дьявол злится (1823-1824)

«Ессе Homo» (1826-1827)

Помощник каменщика (1828-1830)

Чудеса в Арсе (1831-1837)

Большое искушение (1839-1840)

Чудо маленькой святой (1843)

Двойной побег (1843)

Под крестом (1846-1849)

Визионер из Ла-Салетт (1850-1852)

Мантия с горностаями (1852-1853)

Последний побег (1853-1854)

Корона Матери Божьей и крест настоятеля (1854-1855)

Десятеро из одного купе (1856)

Знак Пресвятой Девы (1857-1858)

Последний акт (1859)

«Совершенно необразованны» (1786)

Отец Бланшон, викарий прихода Дардийи, раскрыл книгу записей крещений, макнул гусиное перо в чернильницу и, попробовав его прежде на полях газеты, начал писать красивым, каллиграфическим почерком:

«Жан-Мария Вианней, сын Матье Вианнея и законной его супруги Марии Белюз, родившийся 8 мая 1786 года, того самого дня был окрещен мною, нижеподписавшимся викарием прихода. Крестным отцом был дядя, Жан-Мария Вианней, проживающий в Дардийи, а крестной матерью – Франсуаза Маринон, супруга вышеупомянутого Жана-Марии Вианнея. Оба, по их собственному признанию, совершенно необразованны».

– Совершенно необразованны, – язвительно отметил викарий. Записывая последние слова акта о крещении, он еще развзглянул на озабоченные лица крестьян, простодушно признавшихся ему, что они не могут поставить свои подписи в книге.

– Совершенно необразованны, – пробормотал он себе под нос. Разумеется, он немного обижался на своего епископа, что тот выслал его, молодого викария, чье блестящее красноречие могло сделать честь не одному амвону в большом городе, в деревню, к простым, почти совсем безграмотным людям. Для чего может пригодиться все искусство риторики в таком приходе, как Дардийи? Например, в прошлое воскресенье крестный отец Жана Вианнея даже уснул во время проповеди.

– Совершенно необразованны, – с определенным удовлетворением записал в книге записей крещений викарий.

Несмотря на прекрасный весенний день, лицо молодого священника было хмурым. Вдруг в дверь комнаты постучали. Это был настоятель прихода отец Жакóб Рей, благодушие которого отражалось во всегда веселых и довольных глазах. Он медленно открыл табакерку, нюхнул щепотку табака, а затем большим красным платком стряхнул его крошки с не совсем чистой сутаны.

– Нате-ка, попробуйте и вы, – наконец обратился он к викарию.

– Ведь вы же прекрасно знаете, что я не нюхаю табака.

– Большим грехом не будет, если вы начнете это делать, мой дорогой, – ответил отец Жакоб с добродушной улыбкой. – Может, тогда мир представится вам в более ярких красках. Как можно быть столь унылым и мрачным в такое прекрасное утро? Может, у вас неприятности?

– Ничего существенного, – неубедительно ответил викарий.

– Мне кажется, я догадываюсь о причине вашей печали. Вы не очень хорошо себя чувствуете среди земледельцев и скотоводов.

– Вы правы, – процедил сквозь зубы отец Бланшон, показывая настоятелю последние слова, которые он записал в книге: «совершенно необразованны». – Тут сам омужичишься среди такой необразованности!

– Благодарю за комплимент, – ответил отец Рей, смеясь. – Я уже тридцать лет служу приходским священником в Дардийи. Вы действительно думаете, что в том, что деревенский священник со временем немного омужичится, есть что-то плохое? «Быть всем для всех», – сказал святой Павел. Иными словами, быть мужиком для мужиков. Вам не повредит, если вы иногда осознаете, что у амвона в Дардийи всегда будут собираться только землепашцы и пастухи. И Слово Божье им нужно проповедовать так, чтобы они могли его понять. В прошлое воскресенье некоторые даже вздремнули во время вашей проповеди, такой заумной и высокопарной она была.

– Что вам не нравится в моих проповедях? – спросил молодой священник с некоторой обидой в голосе. – Я к ним очень тщательно готовлюсь. Вот, посмотрите! – и он указал на два увесистых тома, лежавших на столе.

– Да-да, вижу: авторы с мировым именем, знаменитые проповедники. Но поймите, у амвона в Дардийи стоит не король Франции, а простые крестьяне, которые в храм приходят прямо из хлева. И потому вам следует внимательно прочесть деяния Давида и Голиафа.

– Какое это имеет отношение к моим проповедям? – удивленно спросил отец Бланшон.

– Никакого. Только то, что юный пастух из Вифлеема хотел надеть доспехи Саула, но оказалось, что он в них и шага сделать не мог. То же может случиться и со слугой Господним, если он захочет надеть тогу королевского проповедника. С пращею и несколькими камнями Давид прекрасно справился со своей задачей. Не обижайтесь, дорогой отец. Сначала я делал в точности то же самое, но затем спрятал своих знаменитых проповедников подальше в шкаф. Зато я стал прежде всего внимательно приглядываться к своим крестьянам, и дела мои сразу же пошли значительно лучше. Маленькие камешки, падавшие с амвона, попадали прямо в сердца, тогда как, наверное, было ужасно смешно смотреть, как я размахивал мечом изящного красноречия в деревенской церкви.

Отец Жакоб от души рассмеялся от этого шутливого сравнения, и у него даже слезы потекли по красным пухлым щекам.

– Простите меня, отец, – продолжил священник, увидев хмурое выражение лица своего викария. – Я знаю, если бы вам пришлось писать обо мне нашему епископу, вы, вероятно, также добавили бы: совершенно необразован. Неважно. Но ведь вы еще не так хорошо знаете Дардийи, чтобы утверждать, что наши дорогие прихожане совершенно необразованны. Наш век гордится своим знанием философии, но если бы в нем было больше сердечности! Если чего-то и не хватает нашим крестьянам, то только, слава Богу, не сердечности, особенно Вианнеям, о которых вы сделали эту пометку в книге записей крещений. Без этой пресловутой образованности они воспитывают детей куда лучше, чем если бы они изучали «Эмиля» Жан-Жака Руссо, который отдал своих собственных детей в воспитательный дом, будучи не в силах справиться с ними. Истинное благочестие и боязнь Божья при воспитании детей значат куда больше, чем вся мудрость великих педагогов.

– В этом я с вами полностью согласен, отец Жакоб.

– Ну, вот мы и поладили. Поблагодарите Всевышнего, что Он поставил вас пастырем в такой хороший приход. Неужели вы думаете, что наши прелаты счастливее нас, бедных деревенских приходских священников? В любом случае, моя необразованная деревня мне дороже даже королевского двора со всем его великолепием.

– Но это ко мне не относится, – возразил смущенный викарий. – Ведь я никогда не завидовал почестям прелатов.

– Почти так говорила лиса, глядя на виноград, который немогла достать, – смеясь, ответил отец Жакоб. – Но пойдемте, навестим с вами семью Вианнеев, поздравим их с крещением мальчика.

Тяжело вздохнув, викарий последовал за своим настоятелем, и оба направились к хозяйству Вианнеев. По дороге люди радостно приветствовали их, а дети выбегали им навстречу и протягивали к ним свои грязные ручонки.

– Осторожно, отец, не выпачкайтесь в навозе, – предостерег отец Жакоб, когда они вошли во двор. – Было бы жаль вашей красивой сутаны.

Матье Вианней радушно приветствовал гостей, протягивая им свои огрубевшие от работы ладони.

– Прежде всего, благодарю вас за крещение сына, – обратился он к викарию.

– Господь Бог даровал вам прекрасный плод, – сказал настоятель прихода.

– О да, отец Жакоб. И я благодарен Ему всем сердцем.

Затем он пригласил обоих священников в дом, где крестные родители и несколько родных сидели за стаканчиком красного вина.

– Мы тут немного празднуем рождение нового Божьего дитяти, – попробовал объясниться отец. – Вино из моего виноградника, и если вы не побрезгуете, то окажете мне огромную честь, выпив по стаканчику. Хороший год дал нам Господь.

– Нам два раза предлагать не нужно, – радостно ответил отец Жакоб, и оба священника заняли предложенные им места. – Всем в деревне известно, что у вас, Матье, лучшее вино во всей округе. Видно, что вы в свой виноградник вкладываете много труда, – добавил он после первого глотка. – Приходской виноградник не выдерживает никакого сравнения с вашим.

Сердечность отца настоятеля в одно мгновение развеяла первое смущение, и, как это обычно бывает у крестьян, разговор дальше пошел о земле и скоте, об урожае и вине, а пожилой священник говорил с таким знанием дела, что все прихожане признали его настоящим знатоком.

– Какое счастье – иметь настоятеля, который так хорошо, как вы, отец Жакоб, разбирается в хозяйственных делах, – признался крестный отец, которому вино развязало язык больше обычного. – Как будто вы один из нас.

– Мой викарий действительно считает, что я скоро совсем стану деревенским мужиком, – ответил священник, дружески подмигнув своему собрату, не знавшему, куда и глаза деть.

– Священник священником, а мужик всегда будет мужиком, – быстро вмешался Матье, которому замечание младшего брата пришлось не совсем по вкусу.

– О, немного мужицкого ума пригодится и священнику, – возразил отец Жакоб, смеясь. – А теперь пойдем посмотрим ваше хозяйство.

Матье Вианней с гордостью водил гостей по конюшне и коровнику, а настоятель громко восхищался и хвалил скот, запасы зерна и кормов, и то, что все хозяйственные орудия сияли от чистоты.

– Благословение Божье пребывает с вами, но вы своим трудолюбием и заслуживаете его.

– Все мы получаем по Божьей милости, – скромно ответил крестьянин.

Потом они снова вернулись в дом. Матье Вианней проводил священников в спальную, где лежала его жена, держа на руках новорожденного.

– Вот мой ребенок, отец настоятель! – сказала женщина, немного приподнимая нового жителя земли. – Вы, отец Бланшон, окрестили его сегодня утром... Благословите его, отец Жакоб, и вы тоже, отец викарий, прошу вас...

Оба священника сделали знак креста на лбу и сердце новорожденного, и тот зашелся пронзительным плачем.

– С таким голосом он может стать хорошим священником, – радостно смеясь, заметил настоятель Дардийи.

– О, отец Жакоб, – только и промолвила женщина, покраснев. Однако она никому не призналась, что именно это было ее тайной мечтой с того самого момента, как она почувствовала под сердцем зарождающуюся новую жизнь. И поэтому еще до рождения ребенка она посвятила его Пресвятой Деве Марии.

С церковной башни раздался звон колокола.

– Давайте прочтем «Ангел Господень», – предложила женщина и сразу же громко начала молитву: – Ангел Господень возвестил Деве Марии...

Священники возвращались домой молча. Только когда они уже вошли в дом, отец Рей обратился к своему викарию:

– Ну, и что вы думаете? Эти люди действительно совершенно необразованны?

– Вы правы, отец настоятель. Я этого больше никогда не стану утверждать.

– Доброе и благочестивое сердце всегда имеет большую ценность в глазах Божьих, чем все знания на свете.

Заботы и горести (1790-1791)

Уже два дня по оконному стеклу стучал дождь. На кухне Мария Вианней купала в лохани младшего ребенка. За криком малыша она не услышала, что в дверь постучали. Оторвавшись от лоханки, она увидела Андре Лелу, старого коробейника, который уже открывал свою коробку. Он настолько промок, что вода с него просто текла.

– Ну и погодка! – сказал он, отряхиваясь. – Никто бы и собаку на улицу не выгнал. Но что поделаешь, нужно на что-то жить. Сейчас бы стаканчик водки для согрева.

– Чашка горячего молока сделает то же самое, – возразила мадам Мария. – Оно у меня как раз на огне, а пока я закончу купать малыша, вы погрейтесь у камина.

– Видно, он тоже не любит сырости, – шутливо заметил гость.

– Да, но и он получит только молоко, – шуткой ответила хозяйка. – Что нового происходит в мире?

– О, нынче настали прекрасные времена, дорогая мадам. Я вчера был в Лионе. Какое удивительное зрелище происходило в городе! В центре площади была установлена огромная статуя, в правой руке у нее было копье, на острие которого висела красная шапка, такая, какую у нас многие носят во время карнавала. О, да...

Тут мсье Андре левой рукой схватил метлу, надел на нее шапку и поднял высоко вверх, а в правую руку взял форму для теста и начал торжественно размахивать ею.

– Вот так она выглядела, только вместо формы для теста она держала венец гражданина.

В то же время он старался принять самый серьезный вид, что сильно рассмешило почтенную женщину.

– Неужели в городе карнавал проводят в разгар лета? – спросила она.

– Вы что, не знаете, что завтра у нас 14 июля? – ответил он вопросом, откладывая «копье» и «венец».

– Ну и что?

– Что?! Ведь это годовщина взятия Бастилии. Народ сорвал оковы, и теперь у него своя конституция, понимаете, мадам?

– А статуя?

– Статуя символизирует обретенную свободу. Вокруг нее собралась пятидесятитысячная толпа. У ее подножья один священник даже служил святую Мессу. Потом было гулянье на открытом воздухе, вино лилось рекой, и ни с кого не брали денег. А вечером был фейерверк.

– И все это под проливным дождем?

– Люди с таким энтузиазмом праздновали свободу и конституцию, что на ливень никто не обращал никакого внимания.

– Даже не могу себе представить, чем может быть эта конституция.

– Это потому, что вы, женщины, совершенно не разбираетесь в политике, – махнул рукой коробейник, считая, что никакие объяснения здесь не помогут. – А вы случайно не хотите чего-нибудь красивого: кружев, лучшего мыла или нежных духов? – спросил он, переходя на дела торговые.

В тот же самый момент из соседней комнаты донеслись детские голоса. Это Жан и Маргарита, его младшая сестренка, начали кричать, один громче другого.

– Ого, музыки и здесь хватает, – заметил коробейник.

– Что случилось? – спросила мать, открывая дверь в комнату. На пороге появился Жан. Двумя руками он держал четки с большими бусинками, а его маленькая, полуторагодовалая сестренка вцепилась в них с другой стороны.

– Это мои четки, – ревел мальчишка. – Мамочка, ведь ты мне их дала.

– Малго хоцет цетки, – пищала малышка.

– Вот смех, – рассмеялся коробейник. – Кругом торжественно празднуют всеобщее братство, а тут дерутся из-за четок.

– Жан, подойди ко мне, – строго приказала мать.

Мальчишка резким движением вырвал свое сокровище из рук сестренки, отчего та упала на пол и принялась реветь с удвоенной силой.

– Сынок, ты очень любишь Господа Иисуса?

– Да, мамочка, – ответил мальчонка, пряча лицо в мамином фартуке.

– И ты, наверное, хочешь Его порадовать?

– Да, мамочка.

– Тогда перестань плакать и дай четки Марго.

Плач тут же прекратился, а затем из-под фартука показалась рука и отдала четки сестричке. Та на какое-то мгновение заколебалась, но потом бросилась и схватила желанный предмет.

– Ну, все, все, – сказала женщина, и взгляд ее уже был совсем ласковым.

– Ничего не понимаю, – признался удивленный Андре Лелу.

– Да, но зато вы понимаете конституцию.

Только сейчас дети заметили гостя. Маленький Жан, смущаясь, вышел из-под маминого фартука, а малышка Марго тут же засунула в рот пальчик, но сокровище из рук не выпустила.

– Вот, прошу вас, – сказала хозяйка, подавая торговцу молоко.

– Огромное спасибо! – ответил, выпивая большой глоток, коробейник. – Я никогда не видел такого послушного ребенка. Но вернемся к делу. Что вы у меня купите?

– Если у вас нет ничего, кроме мыла, кружев и духов, то вы можете складывать свой товар.

– Но у меня есть еще и другие вещи. Посмотрите, мадам. Вот статуэтки свободы, нынче в большой моде.

– Это нам не нужно.

– Может, сине-бело-красные банты?

– Лучше прикрепите их к своей шляпе. А четок у вас нет?

– Нет, четок нет. Но зато у меня есть прекрасная фигурка Пресвятой Богородицы, покрашенная в голубой, белый и золотой цвета. Деревянная, не гипсовая. Подойдет?

– Дайте-ка взглянуть, я хочу посмотреть.

Жан, уже успевший вытереть слезы маминым фартуком, подошел и протянул к фигурке руку.

– О, какая красивая!

– И недорогая. Я вам уступлю ее всего за два франка.

– Нет, это очень дорого, – заколебалась женщина. Но потом она все же вынула из ящика две серебряные монеты и вручила их торговцу.

– Хорошо, я возьму ее.

Затем она отдала фигурку мальчику, который схватил ее дрожащими от волнения ручонками.

– Это для тебя, поскольку ты отдал свои четки Марго.

– Для меня? – только и смог промолвить Жан.

– Да, для тебя.

– И Марго нельзя будет ее у меня забирать?

– Ни Маргарите, ни кому бы то ни было другому. Она только твоя.

– Спасибо, мама, спасибо! – закричал счастливый мальчишка, крепко обнимая свое сокровище, будто хотел защитить его от всего мира.

С тех пор фигурка всегда была с ним. Во время еды она стояла перед ним на столе. Когда он спал, она была возле кровати, а когда молился, то держал ее в руках. Он брал ее с собой даже в церковь. Одним словом, Жан не расставался с ней никогда.

Она была с ним даже в поле. Катрин, его старшая сестра, помогла ему соорудить под вязом маленький алтарик. Туда мальчик и ставил свое драгоценное сокровище. Затем он садился или становился на колени и, сложив ручонки, всматривался в нее, не позволяя себе отвлекаться на глупые рявканья пса Белло, которого не интересовали ни богослужения, ни святые фигурки.

Жан ревностно хранил свое сокровище. Однажды он незаметно ускользнул из кухни. Мать обыскала весь дом. Какое-то тяжелое беспокойство охватило ее. Куда мог деться ребенок? Только бы с ним не случилось что-нибудь ужасное!..

Она выбежала во двор, посмотрела под навесом для дров, а затем проверила стог сена за домом. Вдруг ее взгляд упал на колодец...

Его недавно ремонтировали и еще не успели накрыть. А ведь ребенок мог туда упасть. Мария с ужасом осмотрела поверхность воды, но ничего не заметила. Не переставая звать его по имени, она продолжала поиски. Наконец, она открыла дверь в хлев и... увидела своего сыночка, стоящего на коленях между волом и ослом. Он поставил фигурку на ясли и громко читал все молитвы, которые только знал. Пожалуй, даже вифлеемские пастушки не проявили большей набожности, когда склонялись перед яслями Христа, лежавшего между волом и ослом.

– Дитя мое, как ты меня напугал! Ведь ты спокойно можешь молиться и при нас, тебе не нужно убегать в хлев без моего ведома. Одному Богу известно, как я за тебя испугалась.

Ее не покидала мысль о беспокойстве Божьей Матери, когда Она искала по улицам Иерусалима потерявшегося Иисуса. Неужели Господь Бог и его призвал для своего особого служения?..

– Я так больше никогда не буду, – уверял мальчик, крепко обнимая маму. И дрожащим голосом добавил:

– Мама, теперь Божий свет погас в моем сердце, да?

– Нет, – ответила мама, улыбаясь сквозь слезы. – Ведь ты не хотел ничего плохого. Но смотри, чтобы в будущем ты не доставлял мне таких огорчений.

– Больше никогда, мамочка, – пообещал ребенок.

 

***

Так прошел год со своими маленькими радостями и горестями. Матье Вианней с гордостью смотрел на дозревавшие хлеба, а жена радовалась, глядя на подрастающих умных и здоровых детей. Однако в мире, а особенно во Франции, наступали новые большие беды и горести.

Отец Рей, во всем и всегда видевший лучшую сторону, теперь имел много причин для беспокойства. Однажды, как-то сразу после Нового года, он сидел за столом и нервно попыхивал глиняной трубкой. В руках у него было длинное письмо от генерального викария из Лиона, сообщающее о назначении нового архиепископа, отца Лямуретта. По мере чтения обычно веселое лицо священника мрачнело, а трубкой он затягивался все глубже. Когда он наконец увидел, что трубка уже пуста, то так сильно ударил ею о стол, что она разлетелась на мелкие кусочки. Но настроение у священника от этого не улучшилось. В конце концов он взял письмо и пошел с ним в комнату викария.

Молодой священник сразу принялся читать письмо, пока его настоятель усаживался в кресле, и вскоре лицо отца Бланшона приобрело глубокую серьезность.

– Да, это ни больше ни меньше, как призыв к духовенству присягать на верность гражданской конституции, – сказал викарий, возвращая письмо. – Это важное решение, требующее вашего самого серьезного рассмотрения, отец настоятель.

– Что же это такое – эта проклятая конституция? – спросил отец Рей, тяжело вздыхая и вытирая пот, покрывший его лоб, несмотря на холод зимнего дня. – До сих пор я не обращал на нее внимания, ибо думал, что она касается только епископов и что ею не будут беспокоить бедных приходских священников. Вы не могли бы мне объяснить хоть что-нибудь, отец Бланшон? Вы ведь ее изучали.

– Хорошо, – ответил викарий, довольный тем, что будет поучать своего настоятеля... – Прошлым летом Учредительное собрание в Париже приняло решение о радикальном изменении положения Церкви во Франции. Во-первых, Церковь теряет все имущество. Взамен этого епископы и священники будут с этого времени находиться на государственном обеспечении. Для приходских священников годовой оклад будет составлять двенадцать тысяч франков, кроме того, они бесплатно получат жилье и сад. Епископы будут получать двадцать тысяч франков, а архиепископ Парижа получит пятьдесят тысяч.

– То есть никто с голоду не умрет, – прервал объяснение отец Жакоб. – До сих пор я больше и не имел, а высшие саны в погоне за земными благами часто становились слишком светскими людьми. И что же дальше?

– Вместо ста тридцати епископов теперь их будет только восемьдесят три. По одному в каждом департаменте.

– Они там наверху могут делать все, что им заблагорассудится. В конце концов, об этом будет решать Папа, а не приходской священник из Дардийи.

– В этом-то все и дело. В будущем Папа не сможет назначать епископов. Он будет главою Церкви исключительно в вопросах веры.

– А что на это Пий VI?

– Он пока еще не высказался по этому вопросу.

– Да, а приходской священник из Дардийи должен принять какое-то решение. И даже неизвестно, к кому можно обратиться за советом.

– Известно, известно, и даже слишком хорошо, – совершенно спокойно сказал викарий. – Вы можете либо принять присягу, либо отказаться от нее. Если вы принесете присягу, то останетесь на своей должности. Если же вы от нее откажетесь, то потеряете свой приход и должны будете передать его вашему преемнику, которого пришлет епископ.

– Я тридцать девять лет служу настоятелем прихода Дардийи. Я делил радость и горе с этим приходом. Я окрестил большинство прихожан и почти всех обвенчал. А теперь мне говорят: собирай-ка, браток, свои вещи, раз не хочешь давать присягу. Боже мой, хорошенькую же историю Ты посылаешь на голову Cвоего слуги.

– Как вы знаете, отец настоятель, архиепископ Лиона отказался присягнуть на верность конституции. Его же преемник, бывший лазарист Лямуретт, советник Мирабо по вопросам теологии, эту присягу принял. Теперь он в свою очередь требует, чтобы то же самое сделали и его приходские священники.

Отец Жакоб пристально посмотрел на викария и сказал:

– В момент своего рукоположения я присягал на верность и послушание своему епископу и его преемникам. Вы понимаете: его преемникам?! И потому я должен сделать то, что от меня этот преемник требует. Разве не так?..

– Вот только вопрос, является ли Лямуретт законным архиепископом лионской епархии?

– Проклятье! Теперь мне ясно не больше, чем вначале, – пробурчал отец Рей и начал ходить вдоль и поперек комнаты. Он инстинктивно потянулся за трубкой, но вспомнил, что сам разбил ее. – Ага, трубка вдребезги... Ну, прочтите-ка мне текст этой присяги, которую от меня требуют.

– Пожалуйста: «Клянусь, что буду всеми силами заботиться о верных своего прихода, что буду послушен народу, закону и королю...»

– Я не вижу в этом ничего плохого.

– «... а также буду защищать принятую Учредительным собранием и утвержденную императором Конституцию».

– Это уже хуже. Что же делать? Посмотрим, как поступают другие. Я прямо сейчас отправляюсь в путь.

Несколько дней подряд отец Жакоб ходил от одного приходского священника к другому и везде встречал такую же нерешительность. Однако большинство все же склонялось к тому, чтобы отказаться от присяги.

– Я так ни к какому решению и не пришел, – вздохнул священник, вернувшись домой уставшим и окоченевшим от холода. – Вам, викариям, еще повезло, что от вас такой присяги никто не требует. Но все же, положа руку на сердце, скажите, отец, как бы вы поступили, если бы вам пришлось делать выбор?

– Я бы поступил по велению совести.

– А что бы вам совесть подсказывала?

– Она бы мне подсказывала, если бы я был настоятелем прихода.

– Ну, прямо соломоново решение! – вспыхнул отец Жакоб и выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью.

До конца недели он размышлял над тем, что же ему делать, и, в конце концов, нашел выход. Да, он принесет присягу, но с той оговоркой в душе, что она будет недействительной, если ее осудит Папа. Слава Богу, найден выход из положения, да еще какой замечательный! Наверняка сам Господь Бог на это согласится.

И действительно, все получилось так, как он для себя и запланировал. В ближайшее воскресенье перед всем приходом он принес присягу, которую требовал от него новый архиепископ. Правда, люди были немного удивлены столь необыкновенному обряду, но поскольку, с одной стороны, они осознали всю важность этой присяги, а с другой стороны, питали огромное доверие к своему настоятелю, то никто не возмутился, тем более что Месса совершалась по-прежнему. Лишь викарий за обедом покачал головой и сказал:

– Мне кажется, от присяги следовало отказаться. Отец Жакоб чуть не подавился от злости:

– Вы мне это теперь говорите? Только сейчас вам совесть что-то подсказала?!

– Моя совесть запретила мне опережать ваше решение, – объяснил отец Бланшон.

– В таком случае, приятного аппетита! – вспыхнул отец Рей, бросил салфетку и вышел.

Весной пришел долгожданный ответ из Рима. Папа Пий VI специальным бреве осудил постановления Учредительного собрания, священников, присягнувших на верность конституции, отстранял от священнического служения, если те не отрекутся от присяги, а тех, кто давать присягу отказался, напротив, похвалил.

Хотя почтенный отец Рей и был шокирован этим решением Святого Престола, но все же почувствовал, что оно освободило его от угрызений совести, которые уже несколько месяцев мучили его. Наконец-то все стало ясно. Он покинул приход и отправился в Лион, чтобы сообщить властям о своем отказе от присяги. Его приняли с холодной вежливостью и без лишних вопросов приняли заявление. Вместе с тем его поставили в известность, что он лишается прихода в Дардийи и что на его место архиепископ назначит более послушного преемника.

Старый священник на протяжении нескольких лет должен был скрываться, живя в бедности и исполняя священническое служение втайне, как, впрочем, и тысячи его собратьев. От гильотины его спасло лишь то, что ему удалось бежать в Италию.

Подобная участь не миновала и отца Бланшона. Генеральный викарий Лиона предложил ему один из самых лакомых приходов в столице епархии.

– Вы получите приход, который будет отвечать вашим способностям и стремлениям, – обещал посланец архиепископа, – при условии, конечно, что вы принесете присягу на верность гражданской конституции.

Таким образом, ему вдруг предлагали то, о чем он несколько лет мечтал – приход, в котором он мог бы реализовать свои способности, но все же... Викарий какое-то время колебался, но потом дал решительный ответ:

– Нет, Ваше Превосходительство, я должен вас огорчить. Я не приму присягу, которую осудил Рим.

Значит, вы уже не вернетесь в Дардийи, – решил генеральный викарий, который, как и его архиепископ, остался на своей должности потому, что присягнул на верность гражданской конституции. – Мне нечего предложить священникам, которые бунтуют против народа и отказываются от послушания своему епископу.

– А я не признаю ни епископа, ни викария, который не послушен Святейшему Отцу. И так отец Бланшон вступил на путь бедности и мытарств.

 

***

Приход Дардийи искренне сожалел о потере своих пастырей, которые неизвестно почему вдруг его покинули. Какое-то время люди думали, что их настоятель, уже почти семидесятилетний старик, отказался от прихода, а викария архиепископ перевел на новое место.

Вскоре в Дардийи приехал новый настоятель. Это был относительно молодой человек с суровой внешностью, совершенно не похожий на своего предшественника, всегда веселого и дружелюбного. Тем не менее, он красиво служил Мессу и говорил хорошие проповеди. Люди понемногу к нему привыкли, однако не питали к нему такого доверия, каким одаривали своего бывшего настоятеля.

Проповедь на кухне (1792)

В воскресенье Laetare мадам Вианней отдыхала в садовой беседке, слушая смех и крики резвящихся во дворе детей. Только Катрин оставалась с матерью и, что было совсем на нее непохоже, была как-то молчалива и замкнута. Мадам Вианней – приглядывалась к ней с удивлением и наконец спросила:

– Что с тобой, малышка? Ты какая-то грустная и ничего не говоришь.

– Нет, нет, ничего, мама, – и двенадцатилетняя Катрин еще ниже склонилась над шитьем, которое держала в руках. Но мать забеспокоилась еще больше, когда увидела капающие на ткань слезы.

– Я хочу знать, что с тобой, – спросила она еще раз, прижимая девочку к себе. – Ведь слез без причины не бывает.

– Не знаю, могу ли я тебе об этом сказать, – произнесла Катрин, рыдая. – Ты рассердишься, если я тебе об этом скажу.

– Глупышка! Какие могут быть секреты от матери!

– Это из-за нашего настоятеля, – призналась девочка. – Я знаю, что нельзя плохо говорить о священниках, но мне иногда кажется, что он не настоящий священник.

– Я тоже заметила, что он немного другой, чем наш прошлый настоятель, – озабоченно ответила мадам Вианней. – Но у каждого человека свой образ жизни и поведения. Ты не должна сразу сомневаться в нем из-за этого.

– Мама, это не связано с его поведением. Я вижу, что у него нет никакой набожности в том, что он говорит или делает. Поверь мне, мама, я стараюсь прогонять эти мысли, но, несмотря на это, я постоянно думаю, что он не очень любит Господа Иисуса.

– Что? А разве хорошо, что сопливая двенадцатилетняя девчонка так судит о ком-то, кто на челе и ладонях принял святое помазание? Разве отец и мать тебя этому учили? Я больше ни о чем подобном слышать не хочу.

– Я знала, что ты рассердишься, когда я тебе об этом скажу. Прости меня, мама, если я тебя огорчила.

Мадам Вианней целый день размышляла над словами дочери, а вечером в спальной рассказала об этом мужу. Муж сделал большие глаза и долго молчал, а через какое-то время сказал:

– Я не знаю. Возможно, ребенок все же прав. В нашем новом настоятеле есть что-то особенное. Он начинает мне все больше не нравиться. Меня удивляет и то, что с того момента, как он прибыл к нам, я не вижу в храме многих порядочных семей. Я не могу понять, как они могли так быстро пренебречь своими христианскими обязанностями.

– Я тоже это заметила, – призналась жена.

– Зато сейчас можно увидеть тех, кто раньше к ревностным прихожанам не принадлежал: брадобрей, трактирщик из «Золотого льва» или коробейник Лелу. Этот последний, мне кажется, все чаще заглядывает в стакан, а когда напьется, произносит удивительные речи. Еще я бы хотел знать, почему эти люди все чаще захаживают к нашему священнику домой.

– Это нас не касается... – мадам Вианней терпеть не могла оговоры.

– Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь?

– Этого я не говорила. Но если что-то не так, нам скорее следует молиться, а не болтать об этом. Так меня учили родители, и этого правила мы всегда будем придерживаться.

– Ты права, – серьезным тоном ответил крестьянин.

 

***

Прошло несколько недель. Во второе воскресенье Пасхи мадам Вианней пришла навестить ее сестра Маргарита с мужем Франсуа Гумбером.

После обеда взрослые, к которым присоединился еще и брат хозяина Жан Вианней с женой, собрались в большой комнате, а дети, из-за плохой погоды, начали играть на кухне, и сквозь закрытые двери доносился шум и смех.

В определенный момент все стихло, и слышен был только детский голосок, произносивший что-то возвышенным тоном.

– Это, должно быть, мой крестник произносит проповедь, – смеясь, заметил Жан Вианней.

– В таком случае, нам предоставляется прекрасная возможность послушать слово Божье, и мы не должны ее упустить, – добавила Маргарита Гумбер, открывая двери.

На кухне стоял на стуле маленький Жан с раскрасневшимся от воодушевления лицом, а братья и сестры сидели на скамье и терпеливо слушали. Среди этих благочестивых слушателей оказалась и Мария Венсен, шестилетняя девочка, жившая по соседству, а также дворняга Белло, внимательно следивший за проповедником.

– Вы всегда должны быть послушными, – учил оратор. – Вы должны всем сердцем любить Господа Иисуса, ибо Он тоже вас любит и умер за вас на кресте. Подумайте о том, что у вас есть душа. У Белло ее нет, потому что он пес, а не человек.

Услышав свое имя, дворняга стал на задние лапы и хотел залаять, однако вспомнил, что во время проповеди этого делать нельзя, а потому лег на свое место и положил мордочку на передние лапы.

– Никогда нельзя врать и красть, и всегда нужно слушаться маму. Тот, кто согрешит, пойдет в ад и будет там вечно жариться с чертями. У чертей длинные хвосты, а на голове рога, и они совсем черные.

Мальчишка так разошелся, что под ним начал качаться стул.

– Осторожно, не свались с амвона, – рассмеялся Франсуа.

– В храме нельзя разговаривать, – выбранил его проповедник, призывая к порядку.

Но, по всей видимости, это замечание смутило его, он начал запинаться, заикаться. Наконец, он снова нашел нить проповеди и, как это случается со всеми проповедниками, когда им изменяет память, начал говорить еще громче, почти кричать:

– Вы также должны чтить конституцию и быть хорошими гражданами. Мы живем в прекрасное время. Да, нынче наступила прекрасная эпоха…

Память его снова подвела, и он решительным тоном повторил, что наступила прекрасная эпоха и что царит свобода, равенство, братство.

– Остановись! – поспешила прервать его Катрин. – Ты уже и так достаточно наговорил.

– Да, но все равно наступила прекрасная эпоха. У нас еще есть конституция, – упрямо повторял маленький Жан. – Аминь.

– Сколько всего интересного он нам тут рассказал! – заметила порядком перепуганная Маргарита, когда проповедник сошел со своего амвона.

– Это значит, что теперь в нашем приходе такой настоятель, у которого «прекрасная эпоха» с языка не сходит, – ответил, закрывая дверь, озадаченный мсье Вианней.

– Точно. Он только и говорит, что о конституции, о свободе, равенстве и братстве, – добавил дядя Жан, набивая трубку. – Лучше бы он больше говорил о Евангелии. Мой крестник сидит под амвоном и ни одного слова не упустит из его проповедей, а потом повторяет все без понимания.

– А что вы, «достопочтенные», делаете? – вдруг воскликнула Маргарита Гумбер. – Ходите на богослужения «присягнувшего» священника? Разве вы не знаете, что порядочные священники отказались давать присягу? А те, кто присягу приняли, – ненастоящие священники.

– Но ведь наш настоятель, отец Рей, тоже дал присягу, – возразила ей сестра. – А он точно был хорошим священником и не сделал бы этого, если бы в присяге было что-то плохое.

– Потом он вынужден был от нее отречься, – вмешался мсье Гумбер. – Видимо поэтому у него забрали приход, а на его место прислали священника, который принять присягу согласился. Но Папа объявил... Ну-ка, старушка, как это называется?

– Папа объявил об отрешении от священнического служения тех, кто присягнул на верность конституции. Наш бывший настоятель нам так объяснил. Они не имеют права совершать богослужения и преподавать святые таинства. Им запретил это делать Святейший Отец. А католикам нельзя принимать участия в совершаемых ими богослужениях.

– Что же нам тогда делать? – испуганно промолвила мадам Вианней, побледнев и схватившись за сердце. – Как нам быть?

– В Экюлли еще есть хорошие священники, – успокоила ее сестра. – Они совершают святые Мессы подпольно. Наш бывший настоятель, который тоже вынужден был покинуть приход, поскольку отказался принимать присягу, сегодня утром служил Мессу у нас в сарае.

– В сарае?

У Марии Вианней аж дыхание перехватило.

– Да, в сарае. И много добрых католиков участвовало в ней, хотя государство под страхом самых суровых наказаний запрещает участвовать в богослужениях, совершаемых священниками – «бунтовщиками».

– Ну и озадачили вы нас, – произнес Матье Вианней, качая головой.

– А ведь нынче наступила прекрасная эпоха, – пробормотал Франсуа Гумбер. – Вы, наверное, слышали о том, что творилось в Лионе на Пасху? Толпа нападала на храмы, палками и кнутами избивала священников и простых людей, не глядя на то, были ли это присягнувшие священники или нет. Одну девочку так сильно ударили в голову, что она по дороге в больницу умерла.

– А что на это местные власти? – спросил Матье Вианней.

– Чтобы положить конец этим беспорядкам, они просто приказали все храмы закрыть. Кое-где происходили еще более ужасные вещи. Например, в Париже в Великую Пятницу Конвент принял постановление о ликвидации всех монашеских орденов.

– Дьявол – это же его рук дело, – воскликнула перепуганная Франсуаза Вианней. – Как может Господь терпеть такое?

– Не нам судить, – ответил ей муж. – По крайней мере, теперь я знаю, что у нас есть два вида священников. В остальном мне пока трудно разобраться.

– Теперь я понимаю, почему многие порядочные люди в Дардийи в церковь не ходят, – заметил Жан Вианней. – Надо было раньше нам об этом сказать.

– Наша Катрин уже давно заметила, что с настоятелем что-то не в порядке, – вспомнила Мария Вианней, еще бледная от ужаса. – И подумать только, что я на нее тогда накричала!

– Скажите об этом детям, – предложила сестра, – а в воскресенье приходите к нам, в Экюлли. Нужно будет выйти очень рано, потому что Месса начинается в половине пятого.

– По правде говоря, идти в Экюлли – не близкий свет, – сказал Жан Вианней, – но раз такие дела...

– Конечно, – решительно добавила его жена.– В любом случае, пока в храме служит ненастоящий священник, ноги моей там не будет.

– Я с ним поговорю, – добавила Мария Белюз категорическим тоном. – Я ему припомню его обязанности.

Отец Лежен, настоятель Дардийи, присягнувший на верность конституции, аж подпрыгнул, когда жена Матье Вианнея прямо в лицо задала ему вопрос:

– Отец настоятель, это правда, что вы принесли присягу на верность гражданской конституции?

– Не стану отрицать, – несмело ответил он.

– А правда ли и то, что Святейший Отец запретил присягнувшим священникам исполнять свои обязанности?

– Святейший Отец может вмешиваться лишь в вопросы веры. На остальные вопросы его власть не распространяется. Так решил Конвент в Париже.

– Катехизис учит иначе, и я придерживаюсь его слов. Для священника тоже важен лишь катехизис, а не решения Конвента.

– Вы не очень-то хорошая патриотка, – вспыхнул отец Лежен.

– А вы... вы не очень-то хороший христианин.

– По какому праву вы обо мне судите? – спросил священник, хмуря лоб.

– Отец настоятель, вы еще очень молоды, и наверняка у вас еще есть мать.

– Да, она еще жива.

– Тогда я скажу вам от имени матери: отрекитесь от присяги, как это сделал ваш предшественник, и подумайте над тем, что в день своего рукоположения вы присягали на верность Церкви, а не Конвенту, который не может приказывать делать то, что осудил Папа. Вспомните и вот эти слова Иисуса Христа: «Я виноградная лоза, а вы ветви. Ветвь, которая отделяется от лозы, засохнет и будет брошена в огонь».

– Пожалуй, мадам Вианней, пожалуй. Виноградная лоза важнее присяги, – промолвил растроганный до глубины души священник. – А теперь ступайте, а я подумаю над вашими словами.

– Пока вы не отречетесь от присяги, ни я, ни мой муж, ни мои дети в храме даже не покажемся, хотя это для нас будет очень нелегко.

Последние слова она произнесла уже тише.

– Впрочем, вскоре церковь будет совсем закрыта, – ответил несчастный священник, совершенно подавленный.

– Я буду за вас молиться, отец настоятель, – заверила женщина напоследок.

Теперь вся семья Вианнеев сразу после полуночи покидала деревню и отправлялась в дальний путь из Дардийи в Экюлли. Как-то при случае они признались, что это ночное путешествие они совершали не одни.

В убогом сарае настоятель Экюлли служил святую Мессу. Хотя вместо алтаря были ясли, хозяйственный фонарь заменял свечи, а несколько снопов соломы служили скамьями, все же редко когда люди участвовали в богослужении с такой набожностью.

– Мама, теперь я снова счастлива, – призналась Катрин, когда они уже возвращались домой. – В церкви в Дардийи я не могу молиться.

Жан тоже охотно шел вместе со взрослыми и старался не отставать, а когда его брат, который был старше на два года, жаловался на такую рань и длинную дорогу, Жан говорил ему:

– Это для Господа Иисуса.

Вскоре присягнувший священник уехал из деревни. На его место уже никто не приехал, а церковь и вовсе закрыли. Колокола замолкли, а лампадка перед дарохранительницей погасла.

Во многих домах стали постепенно забывать о старых христианских традициях, на молитву больше не собирались, новорожденных не крестили, браки заключали без венчания, и не один прихожанин умер без последних таинств.

Божий свет во мраке (1794-1798)

С момента взятия Бастилии миру обещали прекрасную эпоху. Это же обещание повторяли и когда обезглавливали Людовика XVI, и когда закрывали храмы, и когда с неслыханной жестокостью преследовали непокорившихся священников.

Народ, тем не менее, более чем когда-либо страдал от нужды и голода. Кресты свалили, а на их место посадили деревья свободы, вопреки ожиданиям принесшие ужасные плоды – горе и безграничную нищету.

Увы, над детскими годами Жана-Марии Вианнея сгустились свинцовые тучи. В феврале 1795 года замечательный человек, мсье Дюма, открыл в Дардийи небольшую школу. Среди светло- и темноволосых головок, постигающих тайны алфавита, оказались Жан и его сестра Маргарита, и оба старательно вырисовывали на дощечках грифелем буквы.

Старый учитель часто обращал свой грустный взор на маленького Жана, чьи голубые глаза вызывали такое доверие. Каким необычайно серьезным для своих лет был этот девятилетний ребенок! Да, тяжелые времена бросили свою мрачную тень на чуткое сердце маленького мальчика. Как редко на его всегда сосредоточенном лице появлялась робкая улыбка!

Мсье Дюма чувствовал, что Жан в душе страдает из-за тех ужасных событий, которые омрачали его детские годы, и видел, как часто мальчик поглядывал на купол приходской церкви, главные двери которого были до сих пор закрыты. Как же сильно учитель страдал от того, что не мог учить вверенных ему детей укреплявшим душу истинам католической веры! Но все же он время от времени произносил несколько хороших и благочестивых слов, которые, словно спелые зерна, глубоко западали в восприимчивую душу маленького Вианнея.

Среди детей была и Мария Венсен, очень милая и хорошая девочка, в сердце которой рождалось глубокое чувство к этому молчаливому мальчику. Она была ему товарищем и в играх, и в маленьких трудах, которые ему приходилось совершать по хозяйству.

Однажды знойным летним днем Жан шел с ослом, нагруженным двумя мешками зерна, на мельницу Сент-Дидье. Мария шла рядом, радостно щебеча о чем-то, но мальчишка на эту ее болтовню почти ничего не отвечал.

На небе не было ни облачка, и солнце палило нещадно, поэтому дойдя до тенистого перелеска, дети решили немного отдохнуть. Осел, казалось, тоже обрадовался этой остановке.

Дети какое-то мгновение сидели в тишине. Мария, казалось, проглотила язык и о чем-то сосредоточенно думала. Наконец она набралась смелости и сказала:

– Жан, я бы хотела тебе сказать что-то, о чем никто не должен знать.

– Даже Господь Бог? – спросил мальчик, подняв на нее свои серьезные светлые глаза.

– Нет, Господу Богу это известно.

– Ну, хорошо, говори.

– Я хочу выйти за тебя замуж, – призналась девочка.

– Что? – внимательно посмотрев на нее, переспросил Жан.

– Выйти замуж за тебя. Тогда мы будем мужем и женой и будем всегда вместе.

Жан как-то странно посмотрел на нее, но ничего не ответил. – Ну, скажи же что-нибудь, – настаивала Мария.

– Нет, – коротко ответил мальчик, качая головой.

– Как, ты не хочешь? Ты меня не любишь? – промолвила девочка, заикаясь от смущения.

– Я вообще не женюсь, – решительно произнес он.

– Вообще не женишься? Почему же?

– Послушай, Мария, – сказал он, помолчав полминуты. – Я тоже поделюсь с тобой секретом, о котором никто не знает и который никому нельзя открыть. Я хочу стать священником.

– Кем ты хочешь стать? – испуганно воскликнула девочка.

– Я сказал, что хочу стать священником.

– Нет! Нет! – взволнованно заговорила она. – Тебе нельзя становиться священником! Тогда тебе пришлось бы все время скрываться, а если бы тебя нашли, то убили бы.

– Ну и пусть убивают. Я их не боюсь.

– А я? Я умерла бы от страха за тебя. Недавно нашли какого-то священника в гроте на Золотой Горе и долго гнались за ним с собаками, пока он не упал без сил. Потом его посадили в тюрьму и через два дня казнили. Нет, Жан, будь, кем хочешь, только не священником!

Она схватила своего маленького спутника за руку, но он вырвался со словами:

– Когда кто-то хочет стать священником, никто не имеет права мешать ему в этом, тем более ты.

– Послушай, – снова начала уговоры Мария, и слезы выступили у нее на глазах. – Если ты не хочешь на мне жениться, не надо, но и священником тебе тоже не надо становиться.

Жану было жаль девочку, и он какое-то мгновение боролся с этим чувством, но потом все же вскочил и сказал:

– Перестань плакать. Пойдем дальше.

– Я иду, иду, – ответила Мария, глотая и вытирая слезы.

– А теперь, чтобы не говорить разных глупостей, помолимся розарий, – решил он и начал молитву: – Верую в Бога Отца...

Девочка отвечала, но слова молитвы у нее так путались, что Жан несколько раз должен был приходить ей на помощь.

– Что о тебе подумает наш осел, слыша, что ты не умеешь молиться розарий?

– Пусть думает, что хочет, – обиженно ответила Мария. Прошло какое-то время, прежде чем она успокоилась, и дети, уже не прерываясь, могли спокойно закончить молитву.

В Дардийи они вернулись, так и не заговорив друг с другом. Доверенные друг другу тайны они укрыли глубоко в сердцах. Мария была уже бабушкой, когда впервые рассказала об этом случае. Даже тогда у нее горели глаза, когда она вспоминала подробности их разговора.

– Я рада, что он сказал тогда мне «нет», – говорила она с улыбкой.

– Я тоже, – добавлял ее муж, довольно попыхивая трубкой.

 

***

Хозяева из Дардийи посылали детей в школу мсье Дюма только зимой, от весны же и до осени дети помогали им по хозяйству.

Тогда Жан со своей младшей сестрой Маргаритой гнал небольшое стадо на пастбище, часто им составлял компанию и Франсуа Ксавье, прозванный «грачом».

Рано утром они выходили с овцами, двумя коровами и ослом на целый долгий летний день. По прибытии на место дети становились на колени и посвящали весь свой новый день Богу. На трухлявый пень ивы Жан ставил свою драгоценную фигурку Пресвятой Девы Марии, которую спас от безбожников во время вызванных террором беспорядков. Затем он украшал ее цветами и зеленью и с детской набожностью читал перед ней свои утренние молитвы. Потом все же нужно было следить за скотом, чтобы он не ушел на соседние поля и не наделал там вреда.

Луг служил не только пастбищем, но и местом игр, где, по мере того как всходило солнце, собирались дети со всего Дардийи.

– Жан, дай мне проехаться на осле, – просил Флери Верисель, маленький и очень живой шестилетний мальчик. – Подсади меня.

Пастушок охотно оказывал ему эту услугу. Конечно, Ксавье тоже хотел покататься, а потом еще один двенадцатилетний озорник, Жан Дюмон, влез на спину вислоухого. Так они два раза объехали пастбище, смеясь и крича. Вдруг осел резко остановился, и оба наездника повалились на землю. Сколько радости приносили эти игры на лугу!

Затем подошла очередь двух других пастушков, которые на этом же лугу пасли овец. Франсуа Дюкло и Андре Провен оседлали животное, но их прогулка закончилась тем же.

– Все, хватит, – решил Жан. – Осел уже устал. Давайте теперь устроим процессию.

– Да, да, процессию! – закричали дети. Из двух веток сделали крест, за крестом шли мальчики и девочки, неся в руках зеленые веточки. С пением птиц слилась чистая мелодия богородичной песни. Процессия три раза обошла пастбище и остановилась возле фигурки Божьей Матери. Там Жан прочитал одну тайну розария, не позволяя себе отвлечься на Андре Провена, который потянул его за рукав, шепча:

– Хватит уже. Мы хотим еще кататься на осле.

– Сначала молитва, а потом будем кататься, – быстро ответил ему Жан. – Радуйся Мария, благодатная!..

Непоседа тяжело вздохнул и под суровым взглядом пастушка снова начал читать молитвы. Однако он ошибался, думая, что на розарии богослужение закончится. Жан подошел к фигурке, повернулся к своим друзьям и начал проповедь:

– Возлюбленные братья! – он говорил дословно так, как слышал во время тайных богослужений. – Наша Святая Церковь жестоко преследуется врагами Бога. Много священников было осуждено на смерть. Многих бросили в тюремные камеры. Иных вывезли далеко за океан, на острова, где их принуждают тяжело работать в каменоломнях и замучивают до смерти. Так арестовали настоятеля прихода Экюлли, и никто не знает, что с ним стало. Теперь у нас нет священника, и мы должны молиться сами. Все дети должны благочестиво участвовать в этих молитвах и внимательно слушать проповеди, а не думать об осле, на котором они хотят кататься.

Полный упрека взгляд упал на Андре Провена, который от стыда опустил голову.

– Я знаю, что вам тяжело слушать длинные проповеди, продолжал оратор, – но я должен вам сказать еще одно. Вы должны хорошо себя вести и слушаться своих родителей, и не быть упрямыми, как этот осел, который не знает десяти заповедей. Вы также должны любить Господа Иисуса. Аминь.

– Аминь. Слава Богу! – тихо произнес Андре и вздохнул с облегчением.

Слушатели уже должны были расходиться, как из кустов вышел какой-то человек, высокий и худой, с очень бледным лицом. Он вглядывался в детей темными серьезными глазами.

– Как вы смеете нарушать запрет?! Разве вы не знаете, что Директория в Париже запретила процессии, публичные молитвы и проповеди?

– Пусть Директория занимается своими делами, – решительно ответил Андре Провен и быстро спрятался за спиной друга, Франсуа Дюкло. Тогда вперед выступил маленький Вианней, смело посмотрел на незнакомца и сказал:

– Директория в Париже может с равным успехом запретить петь птицам на этом лугу. Как они не могут перестать петь, так и мы не можем перестать молиться. Если вы якобинец, то можете меня арестовать. Я один несу за все это ответственность.

Детей даже ужас охватил. Маргарита крепко прижалась к брату и расплакалась.

– Да, я бы очень хотел забрать тебя с собой, – ответил пришелец с улыбкой. – Ты мне очень нравишься. Могу ли я узнать, как тебя зовут?

– Не говори ему, – недоверчиво посоветовал Андре.

– Почему? Мне нечего стесняться своей фамилии. Меня зовут Жан-Мария Вианней, я живу в Дардийи, в последнем доме при дороге. А вы кто?

– Моя фамилия Гробоз, я повар, – ответил незнакомец.

– В таком случае у вас очень питательная профессия, – с улыбкой заметил Андре Провен.

И у других детей тоже испуг уже прошел, и они начали смеяться. Незнакомец также разделял с ними общую радость.

– Продолжайте спокойно играть, – сказал он, уходя. – Вы правы, Бога надо слушаться больше, чем людей. Но в следующий раз внимательно проверьте, нет ли в кустах какого-нибудь шпиона, который бы за вами подглядывал. Ведь я мог бы оказаться настоящим якобинцем. Да хранит вас Бог!

– А может, это действительно был якобинец, может, он пошел за жандармами, – подозрительно предположил Франсуа Дюкло.

– В любом случае, он не повар, – заявил Андре. – У всех поваров большой живот, а у него можно было бы все ребра пересчитать.

– Не бойтесь, – сказал Жан. – По его глазам было видно, что он хороший человек.

Когда вечером дети вернулись домой, их ожидала большая неожиданность. Незнакомец сидел в комнате с родителями и дружелюбно улыбался входящим.

– У нас гость, – объявил отец и сделал знак, чтобы они подошли ближе. – Это отец Гробоз, один из священников, которые отказались от присяги. Поэтому теперь он вынужден скрываться. Он останется в нашей округе, чтобы у нас был священник. Он будет совершать святую Мессу и преподавать таинства. Для нас это большое счастье.

– Священник? – удивился Жан.

– Да, дитя, – ответил отец Гробоз с улыбкой. – Кроме этого я работаю поваром, чтобы таким образом замаскировать свою священническую деятельность. Фасоль с сальцем я могу приготовить, а как же...

– Но как вы смогли так легко узнать, что в нашем доме вы будете вне опасности?

– О, очень просто. Я уже говорил. Я могу быть в полной безопасности в семье, у которой такой хороший и благочестивый сын. Или ты хочешь донести на меня?

– Как вы можете так говорить? – обиделся мальчик, но сразу же успокоился, когда мама объяснила ему, что священник только пошутил.

– Слава Богу, что мы снова сможем каждое воскресенье принимать участие в святой Мессе, – сказала мадам Вианней. – Как мы ее ждем с того времени, как арестовали священника из Экюлли.

Вечером отец Гробоз спросил у Жана, когда он последний раз был на исповеди.

– Я еще ни разу не исповедовался, – признался мальчик, покраснев.

– Тогда не станем терять время, – предложил священник.

Жана не надо было долго готовить к исповеди: от родителей и старших членов семьи он уже научился всему, что нужно знать для того, чтобы приступить к этому важному таинству.

Уже в тот же вечер он стал на колени перед священником и в простоте сердца сознался в своих маленьких детских провинностях.

Исповедник, до глубины души растроганный сердечной чистотой этого невинного ребенка, сказал:

– Дитя мое, тебе выпало расти в трудное и неспокойное время. Многие потеряли веру, отбросили нравственность и отошли от Бога. Двери церкви закрыты, а лампадки при Святых Дарах давно погасли. Но Господь чудесным образом сохранил в твоей душе свет своей благодати. Поэтому всем сердцем поблагодари Бога за нежную опеку и постарайся в будущем оставаться верным Ему. Время, в которое мы живем, требует от нас больших жертв, а иногда необходимо даже пожертвовать своей жизнью. Мы должны быть мужественными, как первые христиане, и верными Богу, как мученики. Жан, ты готов к такой верности?

– Да, отец, я буду верен Христу даже до смерти, – уверил мальчик дрожащим голосом.

– Да благословит тебя Господь, – закончил растроганный священник.

Затем он наложил на него епитимью и произнес слова отпущения грехов. Священник вышел без единого слова, а Жан, преисполненный радости, остался, чтобы поблагодарить Бога за Дар этого прекрасного дня.

 

***

Год спустя ему посчастливилось приступить к первому Причастию. В мае 1798 года Жан отправился в Экюлли и поселился в семье Гумберов. Две монахини, которых террор выгнал из монастыря, переодетые в светское, скрывались в Экюлли и учили детей религии. Настоятель прихода, отец Баллей, провел для шестнадцати детей, впервые приступавших к святому Причастию, реколлекции. Жан никогда не был так счастлив, как в эти посвященные Богу дни.

Наконец наступило утро столь ожидаемого дня. Стараясь не вызывать подозрений, дети в своих обычных одеждах отправились на ферму мадам Пиньон, где должно было пройти торжество. Их провели в дом, ставни которого были плотно закрыты. Для большей безопасности под окнами этого же дома, во дворе, начали разгружать огромный воз с сеном. Крестьяне старались потратить на эту работу как можно больше времени. Таким образом, даже малейший лучик свечи не мог проникнуть на улицу.

Лишь когда вошли в дом, матери надели своим дочерям на головы белые вуали, а сыновьям завязали на руки ленточки. В ночь накануне Жан не смог и глаз сомкнуть от святой нетерпеливости. Он очень боялся, не случилось бы что-нибудь со священником и не помешало предстоящему радостному событию.

Поэтому он с облегчением вздохнул, когда увидел входящего отца Шарля Баллея. Тот был в рабочей одежде, а под мышкой нес столярные инструменты. Надев священнические одеяния, положив на стол, украшенный свечами и цветами, переносной алтарь, он обратился к своим маленьким слушателям, говоря им о любви Иисуса, который в эту торжественную минуту должен был прийти к ним. Дети обновили обещания святого крещения. На вопросы они должны были отвечать тихо, чтобы не было слышно на улице, но от этой опасности их сердечки лишь укреплялись.

Не было ни пения, ни звона, ни игры органа, но, несмотря на это, маленькому Вианнею казалось, что над ними разверзлись небеса, когда во время пресуществления на алтарь нисходил Спаситель. А когда во время Причастия священник положил ему на язык святую Гостию, душа мальчика погрузилась в океан счастья.

Уже давно закончилось богослужение, дети, впервые приняв Господа Иисуса, ушли, а Жан, погруженный в молитву, закрыв лицо руками, все еще стоял на коленях. Когда наконец мать сказала ему, чтобы он встал и присоединился к семье, уже давно ожидавшей его, он посмотрел на нее так, словно вернулся из иных миров, которые не хотел покидать, ведь в тот день он вкусил райского счастья и небесных даров.

Заключение Петра (1799-1802)

Летнее солнце уже зашло за Севенны, и ночь начала плести звездный венец вокруг горных вершин. Тут и там, в разных домах в Дардийи зажигались свечи и снова гасли.

В конюшне у Вианнеев за стеклами фонаря мерцал огонек сальной свечи, тусклый свет которой падал на страницы лежащей перед Жаном книги. Ему было уже тринадцать. Лицо его было загорелое, а голубые глаза светились каким-то таинственным блеском.

Рядом с ним лег на солому его брат Франсуа и, широко зевнув несколько раз, пробормотал:

– Все читаешь? Спать пора.

– Еще только пару строчек, – умоляющим голосом ответил Жан.

Вскоре он, вздохнув, закрыл книгу, загасил фонарь, подложил руки под голову и уставил взгляд в темноту.

– Франсуа, ты спишь? – спросил он через какое-то время.

– Отстань. Чего хочешь?

– Сегодня день заключения святого Петра в темницу.

– Возможно. Сегодня 14 термидора, праздник лейки или чего-то в этом роде. С этим новым календарем столько путаницы.

– Да, сегодня 1 августа. Я как раз закончил читать о том, как святого Петра заключили в тюрьму. Про это написано в «Деяниях Апостолов».

– Если бы старик Дюма не научил тебя читать, я бы смог засыпать на час раньше, – пробормотал в ответ Франсуа.

– Сегодня, как и тогда, – продолжал Жан, – Петр в темнице. Наш Святейший Отец заключен в крепости в Валансе. Наверняка страдания и беспокойство не позволяют ему заснуть.

– Да, но ему не нужно рано вставать и окапывать виноград.

– Все точно так же, только Ирода Агриппу сегодня зовут Бонапартом, а святого Петра – Пием VI. Нам настоятель Экюлли говорил, что Святому Отцу семьдесят два года и он неизлечимо болен. И ты только подумай, Франсуа, этого почти умирающего старца хотят привезти в Дижон...

– Я слышал об этом, – ответил, зевая, Франсуа.

– Значит, – продолжал Жан, немного поднявшись на своей постилке, – если его будут везти в Дижон, то он будет проезжать почти под самыми нашими окнами.

– Да, почти.

– Но Господь Бог может еще все устроить иначе. Ведь Он послал ангела святому Петру. Темницу вдруг осиял свет, с рук упали цепи и, несмотря на железные засовы, отворились ворота. Разве Господь Бог не мог бы сделать что-нибудь подобное и сейчас? Как ты думаешь?

– В наше время чудес не бывает.

– Ты только так говоришь. Бог может творить чудеса, когда и где хочет. Но тогда христиане молились за своего Папу. В Деяниях Апостолов написано: «Церковь неустанно молилась о нем Богу». Неустанно, слышишь, Франсуа?

– Слышу, слышу. Но тогда Церковь не должна была окапывать виноградники. Есть время на работу, и есть время на молитву, но есть время и на отдых. Теперь как раз время на отдых, понимаешь?

– Неустанно... – задумчиво повторял Жан.

– Я тебе вот что скажу, – брат уже не мог скрыть раздражение. – Во всем можно перейти меру, даже в молитве.

– Ты правда так думаешь?

– Да, правда. Мальчишки с тебя уже смеются, видя, как ты все время молишься розарий. Ты не заметил, как они тебя передразнивают? Они прячут твою мотыгу, кривляются у тебя за спиной, насмешливо складывая руки и сладостно поднимая глаза к небу – просто обезьянничают.

– Это меня мало волнует.

– Да, но я, я не могу позволить, чтобы над тобой насмехались. Ведь ты мой брат. А теперь спи! Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Жан. Он хотел еще что-то добавить, но Франсуа уже храпел.

Мальчик долго не мог заснуть, думая над тем, что только что услышал от брата. Конечно, он тоже заметил, что уже какое-то время некоторые люди в деревне посмеивались над ним. Но стоило ли вступать в несерьезные, а часто даже непристойные разговоры с другими мальчишками? Нет, он предпочитал разговаривать с Богом. Но брату это очень не нравилось, поэтому Жан решил с этого момента молиться скрыто, так чтобы никто не видел. Все же он должен был молиться, и молиться неустанно, как советует Евангелие.

Снова его мысли устремились в Валанс. Наверняка в эту минуту почтенный узник молится. О чем он просит? О свободе для себя? О чуде, которое освободило бы его, как когда-то святого Петра из иерусалимской тюрьмы?

Наверняка он молится за страну, которая над ним так страшно надругалась. Он молится о свободе Церкви, которая, как и он сам, находится в оковах; молится за врагов, за нового Ирода. Восемнадцатый век приближается к концу, а что принесет следующий? Может быть, новые зверства, новые страдания? Или скорее свободу, счастье и избавление народам и Церкви? Да, надо молиться, и молиться неустанно.

Он взял в руки четки и долго перебирал бусины, пока, в конце концов, его не одолел сон, принесший отдых уставшему от тяжелой дневной работы телу.

В это же время Пий VI посвящал Богу свою жизнь в жертву за свободу Церкви. Он умер 29 августа 1799 года в заключении в крепости в Валансе. Четыре месяца ему не позволяли даже почить в могиле, и лишь в последние дни года его тело было положено в запломбированный гроб и должным образом погребено.

Жертва Папы Пия VI не была тщетной. Наполеон, став абсолютным властителем государства, смог наконец положить конец религиозной войне и обеспечить себе положение диктатора, примирившись с Римом. 15 июля 1801 года конкордат установил мир между Церковью и французским государством, а 5 апреля следующего года правительство его ратифицировало и тем самым наделило силой закона. Снова открылись двери храмов и зазвонили колокола. После мрака Великой Пятницы наступил пасхальный рассвет.

Католики в Дардийи несказанно обрадовались, увидев, как их давнишний настоятель, отец Рей, уже совсем седой от старости и тяжелых испытаний, снова занял свое место в храме.

Они с глубоким волнением выслушали проповедь своего священника, чувствуя, что Господь Бог снова прислал его к ним, чтобы, как когда-то патриархи перед смертью, он еще раз благословил их.

И так для Церкви во Франции наступила Пасха. Если бы прихожане Дардийи захотели получить какое-нибудь видимое подтверждение полной перемены жизни в стране, то таким знаком для них мог бы быть новый подход к своему делу коробейника Андре Лелу. Бывший якобинец теперь переходил от дома к дому с медальонами, четками и иконками. Вианнеям он объяснил, что красную шапку он носил лишь для видимости, в сердце же он всегда оставался верным католиком.

– В таком случае вам прекрасно удалось замаскировать свои внутренние убеждения, – иронично заметил хозяин.

– А что вы хотели? – ответил коробейник, пожимая плечами. – Вы тоже сыграли свою роль в этом большом маскараде. Или вы станете отрицать, что скрывали священников, отказавшихся принять присягу?

– Боже меня упаси, чтобы я стал это отрицать.

– А ведь я знал об этом, но не донес на вас, – с торжествующим видом ответил торговец.

– Да, да. Только не известно, что вами руководило – благочестие или простая трусость.

В воскресенье, в праздник Доброго Пастыря старый настоятель, тяжело опираясь на трость, переступил порог дома Вианнеев и опустился в большое кресло, которое ему поспешила подать хозяйка.

– Я искренне рад, что снова оказался под крышей твоего дома, Матье. Дела прихода плохи, поэтому мне очень приятно оказаться в семье, которая за последние годы не отошла от Бога.

– Бог не оставил нас, – ответил хозяин, – почему же мы должны были отойти от Него? Впрочем, в Дардийи еще есть много семей, которые живут в страхе Божьем.

– Я знаю, знаю, – вздохнул священник. – Но есть и такие семьи, которые мало знают о Боге и Его заповедях. Я бы хотел посмотреть на твоих детей, Матье. Приведи их.

Вскоре в комнату вошла кучка ребятишек.

– Это ты, Катрин? – спросил священник, обращаясь к молодой двадцатитрехлетней девушке. – Судя по колечку на твоем пальце, ты уже обручена.

– Да, отец Жакоб, – ответила Катрин, выталкивая вперед себя молодого мужчину, до сих пор державшегося немного позади. – Мой будущий муж, Поль Мелен, он из Экюлли.

– Я знал твою семью, сынок, – сказал священник, подавая ему руку. – Мужественные люди; уверен, они такими и остались.

– Иначе мы бы не согласились на обручение, – подтвердила мадам Вианней. – Как только соберем виноград, будет свадьба.

– Мы очень рады, что вы сможете благословить наш союз, отец Жакоб, – призналась Катрин.

– Как Бог даст. В моем возрасте нельзя быть уверенным, что доживешь до завтра. А это, наверно, Франсуа. Первый консул обрадуется, когда через пару лет сможет надеть на тебя военный мундир.

– Мой мальчик очень нужен мне в поле и на виноградниках, я без него просто не могу обойтись, – морща лоб, ответил отец. – Драться они могут и без него.

– А это ты, Жан? – попробовал угадать отец Жакоб, вглядываясь в шестнадцатилетнего парня, почтительно склонившегося перед священником. – Конечно, мне не нужно спрашивать, хороший ли ты сын. Но тебе нужно еще немного подрасти, прежде чем ты станешь отличным помощником своему брату.

– Я уже могу работать, – ответил Жан, немного смутившись.

– Да, отец настоятель, у него сильные руки, – подтвердил хозяин, – и работать он любит. А это наша Маргарита, – добавил он, выталкивая вперед младшую дочь, которая просто, без всякого страха подала священнику руку. – А вот, наконец, и наш младшенький, Франсуа Ксавье, наш пастушок.

– Но я уже тоже могу работать в поле и в винограднике, – поспешил добавить тринадцатилетний мальчонка.

– Да, Господь щедро благословил вас, – сказал священник, когда дети вышли из комнаты. – Вы никогда не сможете в полной мере отблагодарить Его за таких хороших и здоровых детей.

– Вы правы, – ответила мать, – они очень хорошие, набожные и жизнерадостные.

– Только Жан мне показался немного мрачным, как будто он что-то переживает в душе, как будто что-то его мучает, – помолчав немного, признался отец Жакоб.

– О да, Жан, – тяжело вздохнула мадам Вианней и бросила быстрый взгляд на мужа.

– Действительно, за Жана я особенно беспокоюсь, – добавил отец. – Он взял себе что-то в голову, и не хочет от этого отказаться.

– А что?

– Он хочет стать священником, – ответила мать.

– Это было бы для вас большим благословением, – заметил растроганный священник.

– В принципе, с этим проблем быть не должно, – начал объяснять Матье, – но понимаете, отец Жакоб, последние годы плохо отразились на хозяйстве. Нам многого не хватает, времена нынче трудные. Катрин собирается замуж, и вскоре понадобится соответствующее приданое. Нельзя же, чтобы она вышла из этого дома как нищенка. Франсуа через несколько лет будет тянуть жребий, а если выпадет несчастный номер, нужно будет заплатить за того, кто его заменит, ведь я его не для того воспитывал, чтобы он играл в солдат. Жану уже пошел семнадцатый, и ему бы пришлось начинать учебу с самого начала. А потому священство для него совершенно невозможно, учитывая, как нынче все стало дорого. Я бы очень хотел, отец настоятель, чтобы вы выбили ему из головы эту безумную мысль. Вы мне окажете огромную услугу.

– Прежде всего, нужно убедиться, действительно ли Господь призывает твоего сына, – решительным тоном ответил священник.

– Вот и я все время это говорю, – вмешалась мадам Вианней.

– Господь не может его призывать, раз Он заграждает ему путь к священству, – упрямствовал сконфуженный хозяин.

– Если Господь действительно его призывает, Он откроет перед ним дорогу. А ты, Матье, не должен ставить ему препятствия. Пришли его ко мне, и я быстро разберусь, как тут обстоят дела.

Вечером того же дня Жан пришел в приходской дом и излил перед священником свое сердечное желание.

– Поверьте мне, отец Жакоб, я постоянно слышу, как Господь призывает меня: во время работы, в храме, дома, днем, ночью... Я постоянно слышу Его голос: приди и ты в виноградник мой...

– Может, ты ошибаешься, дитя мое? Может, тебя тянет к комфортной жизни, на которую сегодня снова может надеяться духовенство? А если бы нас опять начали преследовать, как это было совсем недавно, а если бы нас снова начали бросать в тюрьмы, отправлять на эшафот, осталось бы твое желание таким же сильным, Жан?

– Я не стал бы колебаться ни минуты, чтобы пойти за голосом Божьим, – ответил юноша с таким воодушевлением, что у священника не осталось уже никаких сомнений.

– А как ты представляешь себе свою учебу? Ведь тебе бы пришлось выучить латынь и много других вещей, прежде чем тебя приняли бы в семинарию. Думаешь, это будет возможно?

Жан опустил голову и тихо ответил:

– Не знаю, но Господь мне поможет. Лишь бы только отец сказал «да».

– Я поговорю с ним. Скажи ему, что я прошу его прийти ко мне в воскресенье после святой Мессы.

Отец Жана пришел в условленное время, и старый священник сказал ему со всей серьезностью:

– Я расспросил твоего сына, Матье, и убедился, что его призвание настоящее, поэтому ты не имеешь права препятствовать ему.

– В моем доме имеет значение только моя воля, а не воля детей, – возразил Вианней, глядя в землю.

– Ты ошибаешься, Матье. В твоем доме имеет значение только Божья воля, а не твоя. По этому принципу жили твой отец и дед. До сегодняшнего дня ты тоже так поступал. Неужели ты хочешь изменить этому правилу?

Какое-то время крестьянин молчал, упрямо глядя перед собой.

– Я хочу быть послушным вам во всем, и никто не может сказать, что Вианней не руководствуются Божьей волей. Однако в этом случае вы наверняка приняли неверное решение. Я подумаю над вашими словами. Благодарю за вашу медвежью услугу.

Он подал отцу Жакобу руку и быстро вышел. Священник же проводил его взглядом, качая головой.

Впрочем, его пребыванию в Дардийи не суждено было быть долгим. Зимой состояние его здоровья настолько ухудшилось, что он вынужден был попросить об освобождении от обязанностей и переехать в дом для престарелых священников в Лионе.

Двери открываются (1804-1805)

Годы проплывали монотонным течением дней. Крестьяне засеивали поля и собирали урожаи, обрабатывали виноградники и собирали виноград. Все еще действовал революционный календарь со своими смешными праздниками, которые должны были заменить почитание святых. Цикл литургических праздников протекал согласно своему порядку, а звон колоколов разливал благословение на всю округу.

Жан работал со старшим братом, со всем усердием стараясь выполнять поручения отца. С наступлением ночи он, чуть живой от усталости, бросался на сенник, но заснуть не мог. Тогда все мысли устремлялись к одной цели, которая, казалось, лишь отдалялась от него...

Он мужал, но с годами становился все худее, а иногда казался настолько истощенным, что мать набиралась смелости и заклинала мужа больше не противиться призванию сына. Но Матье всегда отвечал решительным отказом и не хотел идти на уступки. Он старел, и к другим недомоганиям прибавились еще ревматические боли.

Катрин вышла замуж и переехала к мужу в Экюлли. Большие затраты пошли на то, чтобы поставить их на ноги. Кроме того, Франсуа выпал несчастливый номер, и пришлось хорошо заплатить тому, кто его заменил.

– Мне что, батрака нанимать, когда у меня своих два взрослых сына? – злился Матье, когда жена затрагивала тему призвания любимого сына. – Не хочу больше об этом слышать. Я решил раз и навсегда: Жан останется при хозяйстве. Рай можно заслужить и будучи пахарем.

Однако то, что сын был таким грустным, беспокоило отца больше, чем он показывал. Тайком он с тревогой в сердце наблюдал за Жаном. Ему не нравилось, что этот уже совсем взрослый парень всегда был таким молчаливым и замкнутым, в то время как его братья тоже отлично работали, были действительно благочестивы, но вместе с тем любили и повеселиться с другими парнями из Дардийи.

Стоял осенний день 1804 года. Урожай винограда, правда, собрали небольшой, но молодое вино, залитое в бочки несколько дней назад, бродило очень громко.

– Слышишь, как шумит вино? Кажется, оно сейчас разорвет обручи и разнесет бочки, – сказал Матье Вианней сыну, занятому работой в винном погребе. – Вино выйдет хорошее. Если же вино в бочках, напротив, не бродит или лишь слегка урчит, то значит, оно слабое и за столом не развеселит сердце. То же можно сказать и о человеке.

Жан ничего не ответил. Он хорошо знал, к чему ведет отец. К тому же, зачем по сто раз повторять одно и то же?

– Тебе уже восемнадцать, – продолжал Матье обеспокоенным голосом, – но я не слышу, чтобы ты когда-нибудь смеялся или пел вместе с другими парнями. Ты всегда выглядишь как картезианец. Мне бы хотелось, чтобы ты был более живым и веселым, – добавил он, постучав согнутым пальцем по бочке, в которой молодое вино так сильно шумело, что приходилось почти кричать, чтобы услышать друг друга.

Увы! Что знал отец о состоянии души своего сына?! В этом бедном сердце все бунтовало против навязанной воли, как молодое вино в своей деревянной тюрьме! Что знал отец о горьком несчастье, которое Жан перед ним таил, о страдании, которое делало его таким молчаливым и серьезным?! Свои горести он поверял только матери, а эта мужественная женщина утешала его, насколько могла. Катрин и ее муж, Поль Мелен, тоже сочувствовали ему и искали возможность помочь. К новому настоятелю Дардийи, отцу Жакобу Торнье, Жан не питал такого доверия, как к его предшественнику, почтенному отцу Рею. Раз уж последний ничего не добился от отца, то и этот новый священник тем более ничего не добьется.

– Я в свои восемнадцать лет был парнем поудалей тебя, – снова начал Матье, – можешь мне поверить.

– Отец, – наконец собрался с духом Жан, – разреши мне стать священником.

Крестьянин выпрямился, на лбу между двумя бровями появилась морщина, предвещающая гнев. Но когда он увидел на лице сына глубокое страдание, гнев отошел. Он лишь покачал головой и сказал:

– Ты же знаешь, что это невозможно. Ты должен отказаться от этой идеи.

Дальше они работали, не проронив ни слова. Лишь вино не переставало бурлить в своей тюрьме.

 

***

В конце года жители Дардийи были ошеломлены необычайным известием. Наполеон, желая носить корону императора, вез во Францию Папу, чтобы тот совершил его коронацию в соборе Парижской Богоматери.

Преемник святого Петра проезжал через Лион, и среди многочисленной толпы, стоявшей на коленях вдоль дороги по которой проезжала папская карета, оказался и Матье Вианней со своей семьей.

Домой все вернулись молча, глубоко взволнованные ветречей со Святым Отцом, лицо которого выражало скрытую печаль, не ускользнувшую от внимательного глаза крестьянина из Дардийи.

– Наполеон привозит Папу во Францию, как лакея какого-то, – заметил Матье. – Скорее ему подобало поехать в Рим и там короноваться в базилике святого Петра.

– Ты прав, – согласился кто-то из соседей. – Кроме того хотел бы я знать, для чего нужно было брать Бастилию, если республике так быстро положили конец.

– Меня это мало волнует, – пробормотал Вианней. – Республика нам ничего хорошего не принесла. Я боюсь только, как бы для Церкви снова не наступили мрачные времена.

Вскоре оказалось, что крестьянин был прав. Подтверждением этого стал жест Наполеона, который, получив помазание и благословение от Папы, взял у Его Святейшества из рук корону и сам возложил ее себе на голову. Обеспокоенный и взволнованный, Пий VII отправился обратно в Папскую область.

Следующий год оказался катастрофическим для крестьян винодельной округи Лиона. Все лето почти непрерывно лил дождь. Пшеница и виноград гнили прямо на корню. После скудной жатвы сбора винограда почти и не было, потому что на лозах нечего было собирать.

В один октябрьский вечер Матье Вианней вернулся с виноградника в полном отчаянии.

– Ничего, совсем ничего, – вздохнул он, тяжело садясь на лавку в кухне. – Вся наша работа, весь наш труд пропал даром. Господь отвернулся от нас.

– Он снова окажет нам свое милосердие, если мы не будем противиться Его воле, – ответила жена. Но Матье, казалось, не заметил тонкого намека, скрытого в ее словах.

– Ксавье уже шестнадцать лет, – продолжила она, не дождавшись ответа. – Он уже не хочет пасти скот. За стадом может присматривать и Маргарита.

– И что с того?

– Я хочу сказать, что в хозяйстве можно обойтись без одной пары рук, потому что Ксавье уже работает как взрослый.

– Я понимаю, к чему ты ведешь, – раздраженно сказал Матье, взял шапку и вышел на улицу.

Своей тяжелой, мужицкой походкой он шел через поля и был настолько погружен в мысли, что люди смотрели на него с удивлением, ведь он даже не отвечал на их приветствия. Слова жены задели его больше, чем можно было ожидать. А если и в самом деле Господь наказал его за упрямство?

У него перед глазами все еще стоял грозный образ прежнего настоятеля прихода, умершего в больнице в прошлом году. Он снова и снова слышал его увещевание: знай, что нельзя противиться тому, на что есть воля Божья.

Вианней вернулся домой уже затемно. Он молча сел за стол, но вскоре отодвинул тарелку, почти даже не притронувшись к еде. Дети, видя хмурое выражение отца, и слова не смели промолвить. После совместной вечерней молитвы они поспешили из кухни.

Оставшись наедине с женой, Матье спросил притворно-равнодушным голосом:

– Мария, а ты подумала о том, что если бы я даже и согласился, то как Жан смог бы достичь своей цели?

– Есть одна возможность, – живо ответила жена. – Отец Баллей, недавно назначенный настоятель прихода в Экюлли, проводит уроки для двух учеников, готовящихся к священству. Мне об этом на днях рассказал муж Катрин. Почему бы ему не принять и нашего Жана?

– А расходы?

– О, они не будут большими. Жить его к себе возьмут за небольшую плату Гумберы. А что касается священника, то он учит даром.

– Вижу, что вы уже все решили за моей спиной, как настоящие заговорщики, – ответил крестьянин, чуть улыбаясь в усы. – Пусть будет так! Сейчас из-за неурожая в доме нет никакой значительной работы. Поэтому если настоятель прихода в Экюлли его примет, я больше возражать не буду.

– Господь воздаст тебе стократ, – вздохнула с облегчением жена. – Отец настоятель наверняка его примет.

Однако на самом деле все сложилось не так просто, как ожидалось. В следующее воскресенье Франсуа и Маргарита Гумбер, по настоянию мадам Вианней, пришли в приходской дом в Экюлли. Сестра священника, монахиня, выгнанная революцией из монастыря, теперь помогавшая брату вести хозяйство, лишь грустно покачала головой, когда гости изложили цель своего визита.

– К сожалению, у него есть и другие дела, – ответила она озабоченным голосом. – Брат не хочет принимать больше учеников, у него достаточно работы с теми, кто есть. Ему едва хватает времени на самые необходимые дела в таком большом приходе, а ведь у него нет викария. Но подождите, я его поищу.

Вскоре вошел отец настоятель и радушно поприветствовал их, но у Франсуа и Маргариты даже сжалось сердце, когда они увидели глубоко серьезное лицо этого высокого священника, так много перенесшего во время террора.

Франсуа, с помощью супруги, представил дело, которое привело их к нему. Но отец Баллей не дал им и договорить:

– Жаль продолжать разговор на эту тему. Увы, я не смогу принять еще одного ученика, просто не хочу запустить приход. Я очень хотел бы помочь, но вынужден отказать вам в вашей просьбе. Все же приход имеет на меня право в первую очередь. Поймите, ведь меня ждет столько неотложных дел!

Домой они вернулись в подавленном настроении и рассказали о своей неудаче ожидавшей их Марии Вианней.

– Вы слишком быстро позволили выпроводить себя за дверь, – сказал Поль Мелен. – Теперь я пойду к нему. Отец Шарль должен согласиться хотя бы посмотреть на Жана.

И действительно, ему удалось получить согласие священника познакомиться с юным Вианнеем.

– Все же я уверен, что из этого ничего не выйдет. Несмотря на самое искреннее желание помочь, я не могу принять никакого ученика.

В следующее воскресенье Поль снова пришел в приходской дом и представил священнику своего шурина.

Отец Шарль Баллей долго присматривался к девятнадцатилетнему деревенскому парню, который в свою очередь вглядывался в него с некоторым опасением, но одновременно с большой надеждой.

– Значит, это ты хочешь учиться у меня?

– Да, отец. Я хотел бы стать священником, – громко ответил Жан, преодолевая свою робость.

Священник снова обратил на него испытующий взгляд. Подумав минуту, отец Баллей спросил:

– Это случайно не тебя я приготовил к первому Причастию шесть или семь лет тому назад?

– Да, – ответил юноша, краснея от радости. – Это было семь лет назад в доме мадам Пиньон.

– Помню, помню, – ответил священник. Перед его глазами снова предстал маленький мальчик, который готовился тогда к важному событию с просто удивительным сосредоточением и усердием. И вот, сегодня те же глаза обращались к нему с той же мольбой: «Не отвергай меня, но еще раз введи меня в храм Божий».

И вдруг Дух Святой, как молния среди ночи, осветил сердце священника. Он увидел этого стоящего перед ним юного крестьянина в священническом одеянии, со столой на плечах. Перед ним предстали бесконечные очереди людей, которые шли к этому священнику, ожидавшему их с распростертыми объятьями. Затем таинственное видение исчезло. Он опять видел перед собой юношу, взгляд которого был прикован к его устам, будто оттуда он ожидал помилования или смертного приговора.

Священник закрыл глаза рукой, потом большими шагами прошелся по комнате, наконец остановился перед Полем Меленом и сказал:

– Ну, хорошо, дружище, я принимаю его.

Затем он обратился к Жану, положил руку ему на плечо и добавил:

– Не бойся, сынок, я доведу тебя до цели, даже если мне пришлось бы заплатить за это своей жизнью.

Юноша с несказанной радостью передал матери обещание священника. Наконец перед ним открывались двери храма, в которые он, как нищий, так долго стучал.

– Господь совершит все остальное, – со слезами добавила мать.

Душа Жана-Марии Вианнея пропела свой «Magnificat» («Величает душа моя Господа...»).

Пылающий куст (1806)

В кабинете настоятеля прихода Экюлли полыхал в камине, пытаясь прогнать зимний холод, довольно большой огонь, но, несмотря на это, мороз рисовал на окнах свои сказочные узоры. Отец настоятель сидел в высоком кресле и держал в руках «Ле Монитер» от 25 февраля 1806 года.

Нахмурив брови, он читал статью о вступлении французской армии в Неаполь:

«Оловянный скипетр современной Аталии разбит вдребезги. Император вернет Неаполю королевство, но под правлением французского принца. С этих пор новое королевство будет составлять часть объединенной Французской Империи».

Нет никаких сомнений, что император хочет завоевать весь мир. Сперва Австрия, потом Неаполь. Кто будет следующим: Пруссия, Англия или Россия? Только бы не привела к поражению такая гордыня!

Священник в раздумье отложил газету и посмотрел на учеников, которые сидели за столом и писали проверочную работу по латинскому языку. Перья живо скрипели по бумаге. Тот, у кого не будет ошибок, получит в награду вкусное яблоко, одно из тех, что потихоньку пеклись на решетке в камине.

Отец Баллей не сомневался, кто станет победителем. Наверняка им будет кто-то из сыновей Лораса: умный и рассудительный Матье или его брат Жакоб, тоже очень способный парень. Отец Баллей искренне любил сыновей этого человека, казненного в Лионе за то, что скрывал в своем доме священников, отказавшихся дать присягу. Когда произошла эта трагедия, Жакоб был еще в колыбели, а Матье только в утробе матери. Мужественная женщина воспитывала своих сыновей ценою многих слез, пока, наконец, через несколько лет и сама не отошла в вечность за своим героическим мужем. Отец Баллей, получив назначение настоятелем прихода в Экюлли, позаботился о сиротах и был счастлив, что таким образом мог хотя бы частично отдать давнишний долг благодарности.

Был у него и еще один двенадцатилетний мальчик, Пьер Дешан, проказник и непоседа. Он, правда, не отставал от сыновей лионского купца, но и вкусное печеное яблоко получить ему не удавалось.

Был среди них еще один ученик, который не принимал участия в почетных соревнованиях – молодой парень из Дардийи. Жан-Мария Вианней сидел в стороне и с крайне напряженным лицом учил наизусть латинский глагол: laudo, laudas, laudat...

Он уже четыре месяца приходил в приходской дом и зубрил латинскую грамматику. Но за этот долгий период он так и не смог как следует овладеть даже склонением, а перед спряжением его тяжеловатый мужицкий ум, казалось, совершенно капитулировал. Чтобы учить его, требовалось огромное терпение.

Поэтому он далеко отставал от своих товарищей, которые были намного младше его, и было совершенно невозможно, чтобы он смог когда-нибудь догнать их. Зато он превосходил их кое в чем другом. Для шумного Матье Жан мог служить образцом рассудительности и сдержанности.

Матье, конечно, первый вытер перо и отдал отцу настоятелю работу.

– Закончил? Посмотрим.

Священник внимательно прочел перевод и, кивая головой, сказал:

– Твои буквы похожи на мушиные лапки. Но иди, возьми яблоко, мне не удалось найти ни одной ошибки.

– Аллилуйя! – воскликнул мальчик и взял красивое печеное яблоко.

– Во время Великого поста «Аллилуйя» не говорят, – поправил его священник, в то время как ученик уже кусал яблоко своими здоровыми зубами. Пожалуй, сам император не чувствовал большей радости, когда брал в руки скипетр, чем этот мальчишка, схватившись за добытое ценою знаний яблоко.

– Почему ты постоянно поглядываешь на газету? – минуту спустя спросил отец Баллей.

– Можно взглянуть? – попросил мальчик, вытирая о штаны руки. – В Неаполь уже вошли?

– Да, вошли.

– Аллилу... Глория! Виктория! – я хотел сказать. Можно посмотреть?

– При условии, что ты переведешь этот текст на латынь. Он начинается так: «Оловянный скипетр» и далее... – Матье быстро пробежал глазами колонки газеты, а затем начал сходу переводить: «Sceptrum plumbeum novae illius Athaliae fractum est; imperator restituet regnum Neapolitanum, pro principe tamen gallico». И так он прочитал на языке Цицерона всю статью.

– Правильно?

– Да, очень хорошо. Молодец, – добавил священник с довольной улыбкой.

– Я могу за это взять еще одно яблоко?

– Конечно, нет, – возмутился его брат. – Я тоже уже закончил.

– И я тоже, – в свою очередь выкрикнул маленький Дешан.

– Покажите-ка ваши каракули.

Отец Баллей поправил тут и там кое-какие мелкие грамматические ошибки, незаметно прокравшиеся в перевод, но все же оба парня хорошо справились с заданием, так что каждый получил по яблоку.

– А теперь, Жан, твоя очередь, – со вздохом обратился к нему священник. – Расскажи мне coniuctivus imperfecti от глагола laudare.

– Laudavarem, laudaveres, laudaveret... – запинался юноша, крепко сжимая кулаки, так что даже суставы трещали. Трое латинистов скривились.

– Неправильно, – ответил отец настоятель. Затем, обращаясь к мальчишкам, добавил: – А вы не делайте глупых мин. Я с вами уже два года мучаюсь. Пьер, помоги ему.

Ответ Дешана прозвучал, как выстрел: – laudarem, laudares, laudaret...

– Ну, видишь, Жан, все довольно просто, – сказал священник. – Берешь infinitivus от laudare, прибавляешь «т» на конце и получаешь imperfectum coniuctivi.

Вианней грустно опустил голову.

– Он не получит яблока, – победоносно воскликнул Жакоб, облизывая губы.

– Зато я получу еще одно за ответ об Аталии, – вмешался его брат и, не дождавшись ответа священника, схватил последнее яблоко и протянул его Жану.

– Это тебе от меня.

– Но ведь я не заслужил, – отговаривался Жан.

– Возьми, возьми, – сказал отец Баллей с улыбкой. – Нельзя отказываться от подарка.

– Это бы обидело дарящего, – серьезным тоном добавил Лорас младший. Жан рассмеялся и с благодарностью принял фрукт.

– Интересно, а кем была Аталия? – спросил любопытный Матье.

– Ответ ты найдешь в 4 книге Царств. Это была иудейская царица, которая приказала убить всех наследников трона.

– О, ужас! А разве неаполитанская королева Каролина была таким же чудовищем? – спросил Пьер.

– Нет. Но им был Парижский Конвент, который отправил нашего отца на гильотину, – ответил Лорас младший, скрипя зубами.

– Я должен идти к больному, – прервал их отец Баллей, чтобы сменить тему. – Пока я не вернусь, вы можете поиграть в саду в снежки, но только не разбейте окна. Вы же знаете, что император не повысил жалования священникам.

Мальчишки с криками радости выбежали во двор. Лишь Жан сказал, что ему надо еще пару раз проспрягать глагол laudare.

– Глупости! – воскликнул Матье. – Я помогу тебе, когда вернемся. Вот увидишь, все пойдет как по маслу.

– Да, да, иди проветрись, – добавил священник. – Потом учеба пойдет гораздо легче.

Трое мальчишек уже были в саду, в то время как отец Шарль задержал на минутку юного Вианнея.

– Послушай, Жан, ко мне приходила твоя тетушка, мадам Гумбер, жаловалась, что за столом ты почти ничего не ешь, только суп, в который она должна доливать воду. А если она добавит немного масла, тогда ты носом воротишь. Что с тобой происходит? Парень в твоем возрасте должен есть как волк.

Жан смущенно опустил глаза.

– Святые очень постились, – сказал он наконец.

– Конечно. Об этом рассказывается во всех их жизнеописаниях. Но нужно знать меру, и мне кажется, что святые в двадцатилетнем возрасте обнаруживали все признаки волчьего аппетита. Не удивительно, что ты не можешь выучить спряжение латинских глаголов, когда у тебя желудок кричит от голода. Я скажу своей сестре, чтобы она дала тебе ломоть хлеба с маслом и чашку горячего молока. Ты должен съесть все. Потом ты пойдешь поиграешь с товарищами в снежки и увидишь, что после всего этого спряжение глагола laudare тебе дастся гораздо легче. В будущем ты должен есть все, что тебе даст тетя. Я тебе это приказываю, понимаешь?

– Да, отец Шарль, – неуверенно ответил Жан.

Тетушка Маргарита искренне обрадовалась, заметив за обедом, что ее племянник ест с аппетитом, а муж с удовольствием отметил:

– Ну наконец-то! Похоже, снег вылечил тебя от недостатка аппетита.

– Это отец Шарль приказал мне больше есть, – объяснил немного смущенный Жан.

– Голод ли или послушание повлияли на тебя, все равно. Главное, чтобы бы ты ел нормально.

– Но ведь теперь Великий пост, – добавил юноша в свое оправдание.

– Станешь священником, тогда будешь поститься вдоволь, – ответил, смеясь, Франсуа Гумбер.

– Я наверняка так и буду делать, – уверенно ответил Жан.

На смену зиме пришла весна, и через открытую дверь приходского дома были видны усыпанные белыми цветами вишни.

Трое молодых учеников по очереди переводили отрывки из «Selectae e Veteri Testamento historiae», сборника рассказов из Ветхого Завета, и только Жан все еще сидел над спряжением, и чем больше он пытался его усвоить, тем большая путаница возникала у него в голове.

Capio, capis, capit... Бедный Жан! Несомненно, учеба ему давалась немного легче, с тех пор как по настоянию отца Баллея он стал утолять голод хотя бы раз в день. Однако ему было двадцать лет, и он был уже слишком стар для того, чтобы забивать голову тем, что его товарищи выучивали играючи.

«Capiebam, capiebas, capiebat...» – повторял Жан, одним ухом прислушиваясь к тому, что громко переводил Пьер Дешан:

– Тогда ему явился Господь в пламени огня, из середины тернового куста. Моисей увидел, что куст горел огнем, но не сгорал.

– О Боже! – подумал Жан, – почему Ты скрываешься только в терниях? – Он всем сердцем стремился в жилища Господни, но путь ему заграждали непроходимые дебри латинских склонений и спряжений. Они горели, но не сгорали, несмотря на тысячи попыток как-то пробраться через них.

– О Боже, почему Ты скрываешься в пылающем кусте? – вздыхал он, с трудом повторяя все сначала: capiam, copies, capiet...

Тем временем Матье с воодушевлением продолжал переводить:

– «И сказал Господь: Я достаточно насмотрелся на страдание народа Моего и наслушался вопля его от притеснителей его, поэтому Я знаю скорби его. Я пришел вырвать его из рук Египта и вывести из земли этой в землю хорошую и пространную, в землю, где течет молоко и мед...»

– Боже Всемогущий! – вздохнул Жан. – Евреи должны были отесывать камни, но это в тысячу раз легче, чем учить латинские спряжения. Когда же Ты наконец избавишь меня от этих мучений и введешь в землю обетованную?

– Итак, Жан, – вдруг обратился к нему отец настоятель, – образуй futurum simplex от глагола сареге.

– Capibo, capibis, capibit... – выдавил из себя юноша, окончательно запутавшись.

И на этот раз ответ был совершенно неправильным. Матье не сдержался:

– Ты, наверное, никогда этого не поймешь! Nunquam capies, – добавил он на латыни. Но священник присмирил его суровым взглядом.

– Матье, теперь ты будешь учить его спрягать глагол сареге. А если ты этого не сделаешь, то бедные будут твои уши. Вы же идите во двор и нарубите дров. Сестра сказала мне, что они уже кончились.

Оба мальчика тем охотнее взялись исполнять поручение, что каждый раз хозяйка награждала их большим яблоком. Только Матье Лорас тяжело вздохнул:

– Легче дрова порубить...

Однако он со всем старанием взялся за работу, пытаясь вбить Вианнею в голову трудное спряжение. Долгое время он проявлял просто ангельское терпение, но, поскольку его несчастный ученик постоянно путал времена и наклонения, молодого учителя вдруг охватила злость. Матье бросил учебник грамматики бедному ученику в лоб с криком:

– Пусть кто-нибудь другой пытается вбить что-нибудь в эту бестолковую башку! Я больше не могу.

Кровь хлынула Жану в голову. Он невольно сжал кулаки, как будто собирался броситься в драку. Матье, казалось, ждал этого и принял оборонительную позицию. Но Жану удалось сдержать порыв гнева, он встал, подошел к товарищу, стал перед ним на колени и сказал:

– Прости меня, Матье, что я доставил тебе такое огорчение. Я заслужил твое недовольство. В будущем я буду больше стараться.

Матье не знал, что с ним самим происходит. Он покраснел, потом побледнел, слезы выступили у него на глазах, и, в конце концов, он, запинаясь, промолвил:

– Я поступил по-свински, прости меня, Жан. Да, я поступил по-свински.

Он в отчаянии опустился на стул, закрыл лицо руками и громко разрыдался:

– Хочешь попробовать еще раз? – осторожно спросил Жан.

– Конечно, охотно. Я буду с тобой заниматься, сколько захочешь.

– Ты думаешь, я когда-нибудь это одолею? – с грустной улыбкой спросил Вианней.

– Обязательно одолеешь. Только не становись больше передо мной на колени, никогда больше так не делай.

И оба парня снова погрузились в дебри латинских спряжений.

Когда вернулся отец Шарль и спросил Жана, тот дал правильные ответы на все вопросы.

– Ну, наконец-то ты более или менее осилил третье спряжение, – обрадовался отец Шарль. – Завтра мы возьмемся за verba deponentia.

Матье тоже получил свою порцию похвалы:

– Ты хорошо справился с ролью учителя.

Несмотря на то, что Лорас младший ревностно помогал своему старшему товарищу и проявлял по отношению к нему огромное терпение, успехи в учебе были весьма малы. На этот раз уже сам Жан начинал терять терпение. Все чаще он ловил себя на невнимательности. Пришло лето. В родительском доме все руки были заняты работой, а он... он тратил время на изучение латинской грамматики, ни за что на свете не хотевшей раскрыть перед ним свои тайны. Наконец, однажды, когда у него дела шли еще хуже обычного, он заявил отцу Баллею, напрасно старавшемуся ободрить его:

– Я прекрасно вижу, что все ваши старания тщетны. Завтра я возвращаюсь в Дардийи.

Добродушный священник с ужасом посмотрел на своего несчастного ученика, который стоял перед ним бледный, с опущенными глазами. Широким шагом он прошелся по комнате – раз, потом другой, затем остановился перед отчаявшимся учеником и со всей сердечностью и отцовской нежностью сказал:

– Бедняжка, ты хочешь уйти? Это лишь принесет тебе новые страдания. Если ты однажды вернешься домой, отец не позволит тебе уйти во второй раз. А тогда нужно будет проститься с мыслью о священстве.

– Но ведь я все равно его не достигну, – с болью возразил Жан.

– Это безумная мысль, и она наверняка происходит не от Бога. Да, поверь мне, эту мысль тебе нашептал кто-то другой – дьявол, я в этом уверен. Он, должно быть, очень в этом заинтересован, раз препятствует тебе в достижении цели. Господь призывает тебя, я в этом не сомневаюсь, а дьявол прилагает все усилия, чтобы преградить тебе путь. Ничего. Продолжай работать, и с Божьей помощью дойдешь до цели. И свались на тебя даже десять египетских казней, фараон из Экюлли не позволит тебе уйти отсюда, пока не поможет войти в Землю Обетованную. Итак, за работу! Сердце фараона очерствело и не позволит тебе уйти.

– Ваше сравнение не совсем подходит, – с улыбкой заметил Жан. – Вы не фараон, а Моисей, который ведет своего тупого ученика через пустыню латинской грамматики.

– Пусть будет и так! Но Моисей не откажется от этого, пока не введет тебя в Землю Обетованную, даже если ему придется умереть в дороге.

– Мне в голову пришла еще одна мысль, – сказал юноша. – Я хочу совершить паломничество в Ле Лувес, к гробу святого Франсуа Режи. Может, он придет мне на помощь.

– Это действительно хорошая идея, – радостно ответил священник. – Иди к гробу святого Франсуа и открой перед ним свое сердце.

У гроба святого Франсуа Режи (1806)

Жан-Мария Вианней отправился в паломничество в период страшного зноя. Он принес обет, что во время почти стокилометрового пути будет кормиться лишь подаянием. Одет он был в длинный деревенский халат, лапти на ногах, в руках была суковатая палка, а на плече висела нищенская сума. От доброй тетушки он принял еду лишь на один день, а Франсуа Гумбер заставил его принять скромную сумму денег, из которой юноша решил не тратить ни гроша.

Неровная, каменистая, раскаленная дорога принуждала паломника все чаще останавливаться для отдыха. Когда с наступлением вечера он появился на ферме и попросился переночевать в конюшне или сарае, в ответ ему посыпались ругательства и проклятья. Поэтому спать ему пришлось под открытым звездным небом. Утром, окоченевший от ночного холода, он снова отправился в путь.

Сколько раз в его родном доме охотно давали приют паломникам и нищим, а теперь его выгнали, не дав и кусочка хлеба...

Приближался к концу второй день. Жан уже давно съел последний кусок хлеба, и когда он подошел к какому-то дому, то уже еле держался на ногах от голода. Он постучал в дверь и попросил кусок хлеба. Открывшая ему женщина посмотрела на него с подозрением.

– А ты не мог бы помочь мне распутать нити, а то они у меня очень запутались? – спросила она наконец, показывая пряжу.

– Охотно.

– Тогда возьми за этот конец и потихоньку тяни нить. Вот так, очень хорошо! Отходи назад, пока нити не распутаются.

Вианней настолько увлекся этим занятием, что не заметил, как, пятясь, он снова оказался за дверью. Только он переступил порог, как дверь с грохотом захлопнулась у него перед носом. Затем он услышал громыхание огромного засова и вслед за этим крик женщины:

– Негодяй, бродяга! Попробуй теперь войди! Не хватало еще, чтобы какой-то оборванец объедался нашим хлебом!

Бедный парень в оцепенении постоял перед закрытой дверью, потом ушел, шатаясь от голода и усталости,

К счастью, он нашел немного диких фруктов и источник с чистой водой. После этого убогого ужина он лег на землю и заснул от изнеможения.

Наутро он проснулся от страшного голода. Он снова нашел немного диких плодов и поблагодарил Бога за эти скромные дары.

По дороге ему встретился какой-то бродяга в лохмотьях. Это был один из тех военных дезертиров, каких много слонялось по округе.

– Ну, и как, коллега, – начал разговор бывший солдат. – Кажется мне, что тебе не каждый день удается поесть. Живешь ты, наверно, не лучше бездомного пса. На-ка, возьми этот кусок хлеба.

Смущенный паломник взял грязный кусок, который бродяга вынул из кармана, и с аппетитом принялся есть.

– Большое вам спасибо, – тихо сказал Вианней.

– Что это за «вы»? – спросил дезертир. – Раз ты оказался в той же компании бродяг, говори мне «ты».

– Спасибо тебе, – повторил Жан.

– Вот так-то лучше. Не беспокойся. Если по дороге нам попадется какая-нибудь утка или курица, мы свернем ей шею...

– Но ведь это же будет воровством!

– Воровство, какое это воровство?! На войне это называется трофей. Поверь мне: человек, надев мундир, быстро учится делать такие и подобные вещи... Скоро и ты его наденешь. Наполеону нужны солдаты. Повсюду ходят слухи, что он скоро должен пойти на Пруссию. Это будет не то, что война с макаронниками. Но сына моей матери там не будет. Я знаю прусских гусаров еще с 1793 года, когда я был таким сопляком, как ты. Мне как-то не хочется, чтобы меня порубали, как мясо на паштет. Но куда ты, собственно, идешь?

– Я совершаю паломничество в Ле Лувес, к гробу святого – Франсуа Режи.

Бывший солдат разразился хохотом:

– Я то же самое рассказываю, когда стучусь в двери. Выходит, теперь по дорогам Франции бродят одни паломники. Но куда ты на самом деле держишь путь?

– Я на самом деле иду к гробу святого Франсуа.

– Либо ты шутишь, либо ты тоже смышленый малый. Что до меня, я не хочу иметь со святыми ничего общего. Я предпочитаю работников с фермы. Они скорее подадут какой-нибудь хороший кусочек бедняге, который сделает им сладкое личико, чем святые из своих позолоченных реликвариев. На, попей немного!

И бродяга вынул из кармана флягу, сделал из нее добрый глоток, а затем подал ее Жану.

– Это настоящий, хороший коньяк. Бутылка, можно сказать, сама прыгнула мне в руки, когда я наносил «визит» в один приходской дом. Поверь мне, хорошо иногда заглянуть в приходской дом. Монастыри и приходские дома всегда были наилучшими пристанями для таких как мы, ведь крестьяне закрывают двери у нас прямо перед носом. А потому пей, коллега!

– Я не пью! – ответил юноша.

– Нет так нет! – И дезертир спрятал фляжку обратно в карман. Какое-то время они шли молча, однако когда стала видна деревня, бродяга сказал Жану:

– Смотри, чтобы тебя не заметили жандармы. Теперь нам лучше будет разойтись. Я пойду первым. За деревней мы снова сойдемся. Может, подвернется какая-нибудь курица на бульон...

Жан был рад, что избавился от этого назойливого товарища. Он вошел в церковь, чтобы помолиться, а когда вышел и снова оказался на дороге, то к своей радости нигде дезертира не обнаружил. Он лишь сожалел, что взял у него кусок хлеба, ведь неизвестно, честным ли образом он был добыт.

Во всяком случае, предупреждение, которое он получил от бродяги, было правильным, как он сам смог вскоре в этом убедиться. Несколько раз его проверяли жандармы, требуя бумаги. Когда он говорил им, что совершает паломничество, жандармы отвечали ему насмешливым и недоверчивым смехом.

Несмотря на это, человеком, который принял и хорошо накормил молодого и изнуренного паломника, оказался гвардеец. Видя, как Жан искренне молился перед едой, хозяин доброжелательно сказал:

– Вижу, что тебе действительно можно верить, когда ты говоришь о паломничестве. Но ты, наверно, понимаешь, почему люди тебе не доверяют. Ведь нынче столько разных бродяг скитаются по всей стране...

В другой раз подобная встреча закончилась совсем плохо. Женщина, которую Жан попросил о куске хлеба, пригласила его в дом, но в то же время позвала жандармов. Один из них сразу его задержал и закрыл в местной камере. Бедняга должен был все выложить из карманов, и тогда обнаружилось, что у него были деньги.

– Вот еще один тип, который бродит с набитыми деньгами карманами и осмеливается попрошайничать у честных людей. По такому мерзавцу каторга плачет.

Тщетно объяснял Жан, что он принес обет, что гроша не потратит во время паломничества. Жандарм и слушать не хотел его объяснения, видя в нем злобного преступника, которого следовало доставить в тюрьму в соседний городок. Все же он хорошо разбирался в своих «клиентах» и в конце концов сменил гнев на милость, поняв, что имеет дело не со злодеем.

Поэтому он дал Жану кусок хлеба и стакан воды, а на ночлег отвел его в сарай, где стоял пожарный насос. На следующее утро он позволил ему уйти. Жан, несмотря на постыдный арест, все же был рад, что ночь он провел не под открытым небом.

На шестой день под вечер, совершенно изнуренный, Жан добрался до цели своего паломничества. Войдя в храм, юноша сразу же забыл о своей усталости и упал на колени перед ларцом с мощами святого исповедника, прося его о милости, чтобы он смог выучить латынь, без которой не сможет закончить учебу.

В монастыре Жан был принят с большим радушием. На следующее утро он исповедовался у одного из отцов, открыл ему цель своего паломничества, а также обет, который так сильно осложнил ему его путешествие.

Монах, растроганный простотой его веры, ободрил его:

– Святой Франсуа Режи наверняка поможет тебе закончить учебу. Не отчаивайся, как бы велики не были трудности. Бог хочет, чтобы ты стал священником, и Он поможет тебе достичь этой цели. Однако я освобождаю тебя от обета, ибо не подобает жить милостыней, если тебя к этому не вынуждает крайняя необходимость. Испытав на себе горечь нищеты, будешь вместо этого, насколько тебе позволят твои запасы, подавать милостыню встречным беднякам.

Жан отошел от исповедальни воспрянувшим духом. На следующий день он с пылающим сердцем приступил к святому Причастию, еще раз призывая особое заступничество святого Франсуа Режи.

– Ты должен мне помочь. Представь, что теперь я должен буду выучить неправильные глаголы. Ты тоже их когда-то учил, и наверняка у тебя тоже были трудности с ними. Помоги мне, великий святой, а я буду тебе благодарен за это до конца жизни.

Свет от мерцающих свечей падал на образ Франсуа Режи и на лице святого, казалось, вырисовывалась едва заметная улыбка. Кто знает, быть может, святой сейчас, в сиянии небесной славы, вспомнил неправильные глаголы, которые были причиной стольких головных болей, когда он учился в коллеже отцов иезуитов в Безье.

Возвращаться домой было гораздо легче, ведь Жану не нужно было выпрашивать ни хлеб, ни ночлег. Он охотно делился со встречающимися по дороге бродягами, калеками и дезертирами, вовсе не задумываясь над тем, заслуживают они милосердия или нет.

Отец Баллей встретил его с радостью, видя в своем ученике новый запал к учебе.

А значит, паломничество не прошло зря. Действительно, учеба теперь стала даваться Жану легче, и с помощью Матье Лораса ему как-то удалось пробраться через дебри неправильных глаголов.

Еще одна добрая душа пришла Жану на помощь в учебе, хоть и была неспособна принять участие в грамматических открытиях. Это была Клодина Бибо. Недалеко от приходского дома она держала овощную лавку и взялась бесплатно стирать белье парня. Поскольку, как это бывает на ферме, все в семье Гумберов были заняты, тетушка Маргарита охотно приняла эту помощь.

Когда Жан заносил ей белье и сетовал на свои трудности, добродушная женщина всегда умела его ободрить:

– Да, да, я знаю, как мучительны эти неправильные глаголы. Мой сын тоже учится на священника, он сейчас в высшей семинарии. Как он мучился с неправильными глаголами! Сядет, бывало, вот за этим столом и учит вслух эти пресловутые глаголы. Даже правильные глаголы, говаривал он, трудные, но глаголы неправильные просто невыносимы. Да, невыносимы. Однако как-то он вынес их. Так и ты, Жан, как-нибудь их одолеешь. Я каждый вечер молюсь об этом «Отче наш...»

– Благодарю вас, мадам, от всего сердца, – ответил наш латинист.

– Но ведь это естественно, раз мой сын учится в семинарии. Моя дочь, Колумбина, тоже молится за тебя.

– А значит, ничего плохого со мной не приключится, – улыбаясь, подвел итог юноша. Тем не менее, Жана ждало новое опасное испытание.

Гром среди ясного неба (1807-1809)

Было неприглядное ноябрьское утро. Дождь хлестал по окнам, а в камине гудел ветер. Как раз закончился урок латинского языка, и младшие ученики бросились к двери, а Жана Вианнея отец Баллей попросил задержаться.

– В газете напечатали статью, которая может быть для тебя интересной, – сказал священник, показывая «Ле Монитер». – Читай.

Парень взял газету и начал пробегать глазами статью, на которую указал священник. Это был ответ Наполеона, написанный из Берлина французскому сенату:

«Мы оказались на решающем для французского народа этапе. Мы верим, что народ окажется достойным своего предназначения. Именно поэтому мы решили провозгласить в первых днях января 1807 года призыв в армию нового контингента, который должен был быть призван под знамена только в сентябре. В какую более подходящую годину мы могли призвать к оружию молодых французов? Они застанут свои полка в тот момент, когда те будут входить в столицы наших врагов, и промаршируют через поля битв, покрытые славой побед своих предшественников».

– Что это значит? – спросил Жан, удивленно глядя на священника.

– Это значит, что французские войска понесли серьезные потери под Йеной и Ауэрштедтом и что молодые рекруты твоего возраста должны восполнить недостаток солдат.

– Это значит, что я должен идти в армию? А что будет с учебой?

– Может, найдется какой-нибудь выход, – немного погодя ответил отец Баллей. – Наш новый архиепископ, кардинал Феш, дядя Наполеона, получил у своего племянника освобождение от военной службы для всех студентов, изучающих теологию. Если мне удастся вписать твое имя в этот список, ты будешь свободен. Я прямо сегодня поеду в Лион и поговорю с секретарем архиепископа, отцом Гробозом, моим давним товарищем. Быть может, мне удастся что-нибудь сделать.

Отец Шарль вернулся еще в тот же вечер. Дождь лил не переставая, и священник промок до нитки, но он с радостью сообщил своему ученику, что секретарь очень охотно согласился включить его в список теологов.

– Таким образом, мы спокойно продолжим учебу. А вместо того, чтобы быть императорским солдатом, ты скоро будешь посвящен в Божии рыцари. Кардинал Феш приедет в Экюлли во время Великого поста, чтобы преподать таинство миропомазания. Тогда и ты его получишь.

Когда архиепископ лионский торжественно входил в храм в Экюлли, наверно, никто не просил о дарах Духа Святого так горячо, как Жан-Мария Вианней. Душа его в ожидании принятия этого великого таинства так была погружена в молитву, что кардинал должен был два раза повторить вопрос, какое имя он хочет взять при миропомазании.

Жан особенно обрадовался встрече с благочестивым священником, у которого он впервые исповедовался, когда ему было еще одиннадцать лет. Он простосердечно поделился с ним своими трудностями в учебе, но отец Гробоз очень дружелюбно ответил ему:

– Ты не зря получил дары Духа Святого. Он придет тебе на помощь и сделает так, что Его дары начнут действовать в тебе, а особенно дар мудрости и ведения. Уповай! Придет час, когда у подножия алтаря ты произнесешь свое «adsum» – «я здесь». Впрочем, твое имя уже включено в список будущих священников. Раз Господь призывает тебя к своему служению, ты будешь освобожден от службы императору.

С великого дня миропомазания прошло два года учебы. За это время французские войска прошли под победными знаменами Испанию, Германию, Австрию и Италию.

Лето 1808 года принесло известие из Рима, не оставившее равнодушным ни одного доброго католика. Наполеон на замке св. Ангела вместо папского флага установил французский триколор. Папа Пий VII отлучил «грабителя патримония святого Петра» от Церкви. Узнав о своей анафеме, Наполеон разразился издевательским смехом:

– Эта анафема не выбьет оружия из рук моих солдат.

– Господь не позволит глумиться над Собой, – взволнованно сказал отец Баллей. – Придет день, когда смех императора обратится в слезы.

Затем он поручил своему ученику переводить псалом Давида: «Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?..»

– Да, Господь посмеется над императором, – повторил священник. – И день Его гнева уже близок.

За победы император вынужден был расплачиваться дорогой ценой. Войска несли огромные потери, и Наполеон должен был призывать к оружию все новые, младшие контингенты.

В один пасмурный осенний день 1809 года Жан Вианней сидел в кабинете настоятеля прихода и переписывал начисто латинский перевод. На тот момент он был единственным учеником у отца Баллея, так как трое его товарищей поступили в низшую семинарию и там успешно продолжали свое обучение.

– Будет гроза, – сказал священник, закончив читать бревиарий. И только он успел произнести эти слова, как вдруг разразилась страшная буря. Молнии пронзали тучи, а гром ударял с таким грохотом, будто рушился весь мир.

Среди этого буйства стихии послышался звонок во входную дверь.

– Кто это может быть? – спросила сестра священника, поспешно вставая, чтобы открыть дверь.

Послышался быстрый обмен фразами на пороге приходского дома.

– Это Маргарита! – воскликнул Жан, узнав голос своей младшей сестры, и вслед за этим в комнату действительно вбежала, чуть дыша, девочка.

– О Боже, сестренка! Что-то случилось дома?

– Нет, нет, – ответила девочка. – Только вот это сегодня в полдень принес жандарм... для тебя... – и она протянула брату бумагу с огромной печатью.

– Уведомление о призыве, – чуть слышно промолвил юноша. – Я должен идти в армию.

– Я так и думал, – вздохнул отец Баллей. – От какого-то времени освобождение от службы распространяется только на тех семинаристов, кто уже принес какие-то обеты.

– Значит, все пропало! – воскликнул Жан, опускаясь в кресло и пряча в ладонях бледное как смерть лицо.

– Завтра утром я поеду в Лион, – сказал священник. – Быть может, кардинал сможет что-нибудь для тебя сделать...

Но на этот раз поездка не принесла никаких результатов. Кардинал, как оказалось, пребывал в это время в Париже, а его секретарь сказал своему подавленному собрату, что ничем помочь не сможет, потому что в армию призвали даже тех семинаристов, которые уже приняли посвящение в низшие чины.

– Может, отец заплатит за заместителя, – сказала Маргарита, чтобы утешить брата.

Но когда Жан попросил отца об оплате заместителя, тот лишь печально покачал головой:

– Я не знаю, где взять денег. Я уже довольно дорого заплатил за выкуп Франсуа. Урожай в этом году был совсем плохой, а сбор винограда, похоже, будет еще хуже. Где же я возьму денег на заместителя?

Юноша не настаивал. Но мать и сестры не давали отцу покоя, и он вынужден был уступить. Он собрал все деньги, что у него были, пересчитал их и поехал в Лион искать заместителя.

Велика была радость всех домашних, когда вернулся отец и сказал:

– Жан, ты свободен. Я нашел заместителя. Пока что я дал ему двести франков, но не знаю, как раздобыть еще две тысячи восемьсот, которые я ему должен. Наверное, придется продать кусок поля.

– Что значит кусок поля, когда речь идет о счастье сына? – воскликнула жена, пытаясь ободрить его.

Однако когда через несколько дней Жан с радостным сердцем собирался в Экюлли, в дом вошел юноша, который должен был заменить юного Вианнея, положил на стол двести франков и заявил:

– Я передумал. Не хочу. Вот ваши двести франков задатка.

Перепуганные Вианнеи попытались уговорить юношу сдержать первоначальный договор, даже предлагали ему гораздо более высокую сумму, но он, оставшись при своем решении, поспешил уйти.

– Ничего не остается, как только идти, – сказал Вианней сыну. – Осталось слишком мало времени, чтобы искать другого заместителя.

И так 26 октября Жан, как и много других молодых парней, оставил родную деревню и отправился в Лион, в казармы пехотной части.

– Да будет воля Божья, – тяжело вздохнул он, проходя через высокие серые ворота, под насмешливым взглядом караульного.

Беглец (1809-1810)

Молодые рекруты уже несколько часов стояли во дворе казармы, и никто ими не занялся. Наконец их поставили в ряд, вызвали по фамилии, поделили на отряды и показали им их корпуса.

Печей в этих больших залах с голыми, побеленными известью стенами, не было. Поскольку новые солдаты должны были получить обмундирование лишь через несколько дней, сменить свою промокшую до нитки одежду они не могли. Жана начинала охватывать дрожь. Он от изнеможения упал на сенник, и ему казалось, что смех и брань товарищей до него доносятся откуда-то издалека.

– Эй, ты, – крикнул кто-то из них. – Что с тобой? Ты весь трясешься? Ты болен?

– Не знаю, – ответил Вианней, стуча зубами. – Мне немного холодно.

– Встань. У меня есть фляга водки. Глотни, и тебе сразу станет легче.

– Я не пью водку, – возразил Жан.

– Не глупи. Пить и браниться – это составные части солдатской жизни и идут друг с другом в паре, как ружье с патронташем. К тому же, это единственное лекарство, которое может тебе помочь. Пей же!

Жан неуверенно сделал глоток.

– Ну, как, неплохо? – спросил другой, смеясь. – А теперь успокойся. Наверное, ты переживаешь из-за девушки. А пусть себе поплачет. Скоро у тебя их будет больше, чем пальцев на руках и ногах. Ни одна не устоит перед мундиром французского гвардейца.

Жан ничего не ответил. Он едва расслышал слова товарища. Внутри он чувствовал сильный жар, а лоб его покрылся потом.

– Ну, вот видишь, ты уже потеешь. Нет ничего лучше водки. Она лечит и от простуды, и от любовных переживаний. На-ка, глотни еще! Не хочешь? Ну, хорошо. Тогда я сам выпью.

Труба позвала на ужин. Давали густой гороховый суп, но Жан съел только пару ложек. Ночью его начало лихорадить, но, несмотря на это, на сигнал подъема он встал вместе со всеми. Сержант, принявший командование над его ротой, посмотрел на него с презрением.

– А это что за размазню нам прислали? У него колени трясутся, как у старой бабки. Можно себе представить, что с ним будет, когда у него пули начнут свистеть над головой. Он, наверно, штаны потеряет... Но что с вами? Вы больны?

– Наверное.

– Конечно! Не успел и нос высунуть из казармы, а уже разболелся. Что ваше превосходительство пожелает? Чашку ромашкового чая или теплый компресс? Это очень помогает, но вы достаточно разогреетесь, когда мы вместе сделаем несколько гимнастических упражнений.

Рота разразилась хохотом. Только рекрут, который вчера поил его водкой, сжалился над ним и сказал:

– Он действительно болен, сержант.

– В таком случае он попал в хороший госпиталь, – буркнул, подкручивая усы, командир. – Я уже не одного такого маменькиного сынка вылечил.

Из последних сил Жан продержался на ногах целый день. Несмотря на то, что дождь не переставал лить как из ведра, сержант продолжал тренировать солдат во дворе казармы. Когда наконец рекруты вернулись в свой корпус, Жан уже чуть стоял на ногах.

На следующее утро он уже не мог встать. Военный врач, пришедший его осмотреть, констатировал сильный жар и приказал перенести его в госпиталь.

Много дней Вианней пролежал без сознания. Когда он наконец пришел в себя, то увидел, что у его изголовья сидела мать и тревожно за ним наблюдала. В течение последующих дней его навестили родственники из Дардийи и Экюлли. Пришел также отец Баллей, чтобы справиться о его здоровье и подбодрить его.

– Все в руках Божьих. То, что Он посылает, наверняка благо. Поэтому жертвуй Ему все свои страдания и болезни, и тогда они не будут бесплодны.

Через две недели Жан выздоровел настолько, что его можно было отправить к товарищам, которых вывезли как полковой резерв в Роан. Однако он был еще слишком слаб для того, чтобы идти пешком вместе со всеми, поэтому ехал за колонной на повозке. По прибытии в Роан состояние его здоровья ухудшилось. В конечном счете, его пришлось перевести в госпиталь сестер-августинок, где он пролежал шесть месяцев с воспалением легких.

Крепкое мужицкое здоровье в конце концов одержало верх над этой тяжелой болезнью.

Пятого января он получил приказ явиться в пять часов пополудни в казарму, чтобы вместе со своим отрядом отправиться на испанскую границу. Покидая госпиталь, он сердечно поблагодарил добрых монахинь за опеку.

– Боже мой, – воскликнула одна из сестер, ухаживавших за ним во время болезни, – ведь вы никогда не будете настоящим солдатом.

– Но я должен им быть, – ответил Жан, закидывая на плечи ранец, эту единственную часть солдатской экипировки, к которой он до сих пор прикоснулся. – Таков закон...

– Закон... – повторила, качая головой, монахиня. – Вы четками окажете Франции большую помощь, чем ружьем.

Дорога в казармы проходила около церкви. Желая накануне праздника Богоявления попросить святых Мудрецов об особом заступничестве, Жан вошел в храм, стал в уголке на колени и погрузился в горячую молитву.

Когда он выходил из церкви, часы пробили шесть. Он с ужасом обнаружил, что опоздал на назначенное время. Поэтому он поспешил в сторону казарм, но застал лишь закрытые двери канцелярии. Не зная, что делать, он вернулся в госпиталь, а на следующий день очень рано снова выбрался в казармы.

– Я должен был явиться вчера вечером, – сказал он стоящему перед дверью караульному, – но, к сожалению, опоздал, и дверь была уже закрыта.

– Ага, к сожалению, ты опоздал, – насмешливо повторил солдат. Значит, капитан Бланшар очень обрадуется твоему прибытию. Он сегодня как раз в прекрасном настроении.

– Тогда хорошо, что так вышло, – со всем своим простодушием сказал Жан.

– Да, очень хорошо вышло, – с издевательской улыбкой повторил караульный. – Иди же!

На самом деле капитан Бланшар был вне себя от ярости. На несчастного Вианнея обрушился поток ругательств.

– Вы дезертир. Я должен надеть на вас кандалы и вести, как обыкновенного преступника. Вы, наверно, хотите ехать на войну в карете. В таком случае, я прикажу вас доставить в тюрьму. Там у вас будет достаточно времени, чтобы подумать над тем, что значит насмехаться над капитаном императорской армии.

На Жана столбняк нашел, он стоял перед разгневанным офицером совершенно растерянный. Ему казалось, что он уже закован в кандалы по рукам и ногам и его ведут в тюрьму, ведь ему слишком часто приходилось видеть, как именно таким образом обходились с дезертирами. В этом своем несчастье он нашел себе защитника в лице старшего адъютанта, который сжалился над бедным рекрутом и пробовал смягчить гнев своего начальника.

– Мсье капитан, необходимо принять во внимание тот факт, что он только вчера выписался из госпиталя. Наверняка, он не думал о побеге. В противном случае, он не явился бы сегодня. Он еще не знает, как должен вести себя солдат.

– Тогда научится, – снова вспыхнул офицер. – Послушайте, Вианней! Возьмите все свое снаряжение и живо ступайте в направлении Ренезон, а потом на юг. Крутитесь, как хотите, но к завтрашнему утру вы должны догнать свою часть. А потому бегите, как будто бы вас все черти гнали. Если к завтрашнему утру вы свое подразделение не догоните, пойдете под трибунал. Мундир вам дадут в части. Адъютант, выпишите ему приказ о выступлении.

– Ну, как там капитан, красотка? – спросил караульный, когда Жан появился в дверях канцелярии.

– Он в гневе, – покраснев, ответил он.

– Неужели? А теперь, бедняжка, беги за своими маленькими братиками. Только смотри, чтобы тебя по дороге не съел волк.

Тяжело вздохнув, Жан отправился в путь. Холод стоял ужасный. Как только Жан оказался за городом, по лицу захлестал ледяной ветер, но бедный солдат упорно продолжал идти по занесенной снегом дороге, не позволяя себе ни минуты отдыха. Уже было далеко за полдень, когда он начал взбираться на склоны провинции Форез. И без того тяжелый ранец стал теперь совсем неподъемным. Болезнь его настолько ослабила, что, взобравшись на первую вершину, Жан чуть не потерял сознание от изнеможения. Поэтому он решил свернуть в ближайший лес и немного отдохнуть. Шатаясь от бессилья, он преодолел расстояние, разделяющее его от линии деревьев, которые должны были защитить его от ветра. Он сбросил ранец на землю и сел на него, не зная, что делать дальше. Ему решительно не хватит сил, чтобы догнать свою часть. Поэтому он взял в руки свое последнее спасение – четки, которые ни разу его не подвели в подобных случаях.

Вдруг он аж подпрыгнул. Перед ним стоял какой-то по-мужицки одетый человек и внимательно к нему приглядывался.

– Что с вами случилось? – наконец спросил незнакомец. И Жан ему рассказал все по порядку.

– А теперь я должен идти дальше, – закончил он свой рассказ, с трудом поднимаясь и закидывая на плечи ранец. Жан даже зашатался, настолько он был ослаблен.

– Спокойно, спокойно, приятель, – остановил его незнакомец. – Смеркается, и вы легко можете заблудиться, даже если у вас хватит сил идти. Вы же совершенно изнурены, поэтому лучше переночуйте пока у нас, а завтра посмотрим.

– А что будет, если я не догоню свою часть до завтра?

– Не беспокойтесь об этом. Вы же сами видите, что вы ее догнать все равно не сможете.

Жан, прекрасно отдавая себе отчет в том, что незнакомец прав, положился на волю судьбы и пошел за новым знакомым, который теперь нес его ранец. Вскоре они оказались у какого-то убогого домика, и незнакомец как-то особенно постучал в дверь.

– Кто там? – спросил за дверью дрожащий голос.

– Это Ги, – ответил незнакомец. Дверь отворилась, и на пороге показался старик, неся в руке фонарь, ибо уже начало темнеть.

– Это Гюстен Шанбоньер, он плетет лапти. Вы будете скрываться у него... – Затем он представил своего товарища и рассказал старику о его беде.

– Да вы войдите и отдохните, – вежливо пригласил хозяин, вводя Жана в дом. Затем он приготовил скромный ужин, которым и попотчевал своих гостей. Когда они кончили есть, он снова начал беседу:

– Война – это преступление. Император жертвует кровью подданных ради своих дерзких целей. Кто дал ему на это право? Думаете, сенат? Конечно, так бы оно и было, если бы речь шла о защите отечества. Но кто на нас нападает? Что мы забыли в Пруссии, Австрии, в горах Тироля или в Испании?

– Не знаю. Я никогда об этом не задумывался, – неуверенно ответил Жан.

– Тогда задумайтесь. Представьте себе, что вы совершенно спокойно пашете поле, а тут вдруг приходит бандит и просит вас, чтобы вы помогли ему обокрасть вашего соседа, поджечь его дом и убить его детей. Вы ему поможете?

– Никогда в жизни!

– А если этот бандит – ваш император?

Жан остолбенел. Что мог знать о политике он, бедный деревенский парень из Дардийи? Война или мир – это дело императора.

– Написано, – сказал он наконец, – «отдайте кесарю кесарево».

– А разве грабеж, пожар и убийство – это дела императора? Насилие всегда принимает вид справедливости, но оно всегда ужасно и зло, как адский зверь. Вы читали «Апокалипсис»? Там говорится о звере, выходящем из моря, у которого десять корон на рогах. «И вся земля с удивлением глядела на зверя, – написано в этой книге, – и поклонились зверю, говоря: Кто подобен этому зверю, и кто может сразиться с ним?..» Знаете, что это значит? Он родом с острова в море. Он носит десять корон. Вся земля ему дивится. Перед ним преклоняются колени и воздают ему хвалу. Но написано также: «Кто поклонится зверю, тот будет пить вино ярости Божьей, смешанное с чистым вином в чаше гнева Его...»

Старик встал и приготовил гостю постель. Для Ги и для себя он постлал ложе из собранных в мастерской стружек.

Хотя Жан буквально падал от усталости, все же он долго не мог уснуть. А когда он наконец заснул, его мучили какие-то странные сны.

Он проснулся, когда солнце было уже высоко.

– Я должен идти, – в ужасе воскликнул он, когда увидел, что был уже почти полдень.

– Сперва надо поесть, – сказал Ги с улыбкой. – Правда, старик ушел в лес за дровами, но он поджарил для вас кусочек грудинки.

– Да, но что теперь со мной будет?

– Я вам скажу, что будет. Гнаться за вашей частью бессмысленно. Где вы собираетесь ее догнать? Вы можете гнаться до самой Испании и никогда не догнать своих товарищей. С другой стороны, ведь вы же не хотите возвращаться в Роан? Жана охватил страх, когда он представил себе капитана Бланшара и его реакцию, если бы ему снова пришлось предстать перед ним... Нет, это невозможно. Он наверняка обошелся бы с ним, как с дезертиром.

– Понятно, что вас закуют в кандалы и бросят в тюрьму, а в конце концов приговорят к каторжным работам, – с уверенным тоном сказал Ги. – Я бы на вашем месте не сомневался, как поступить.

– А как бы вы поступили?

– Я бы позволил Наполеону самому вести войну.

– Значит, я должен стать дезертиром?

– В глазах жандармерии, вы им уже являетесь. Но вы не отчаивайтесь, в лесах скрываются тысячи человек, которые не хотят идти на войну. Я тоже один из них. Кроме того, вы же слышали, что Гюстен говорил о звере с десятью рогами. Старик, правда, чудак, но в этом он не очень ошибается.

Жан опустил голову. Он еще пытался найти какой-то выход, но никакого выхода не было.

– У родителей из-за меня будет много проблем. Им это принесет много неприятностей. Я знаю об этом из многих похожих случаев, – наконец сказал он, тяжело вздыхая.

– Они не могут нести за это ответственность. Ведь они не знают, где вы находитесь. Но прошу вас, садитесь. Потом я заведу вас немного дальше в горы.

Кончив завтрак, они сразу же отправились в путь. Жан успокоился, когда пришел к убеждению, что иного выхода у него нет, как только скрываться. Поэтому с тяжелым сердцем он готовился к самому худшему.

Вечером они нашли приют в избушке одного лесоруба. Два дня они валили деревья. Ги очень нравилось у лесоруба, но у того не было ни работы, ни хлеба для двоих человек.

– Быть может, вы умеете читать и писать? – спросил у Вианнея лесоруб. – Да? Это хорошо. В деревушке Пон, принадлежащей коммуне Ноэс, нужен школьный учитель. Обратитесь к мадам Префоль, владелице поместья.

Исполненный надежды, Жан отправился в путь. Однако его ждало горькое разочарование, потому что учителя уже нашли.

Поэтому он обратился к главе коммуны, Полю Фейо, владевшему частью поля в деревне Робен.

– Мне трудно что-то посоветовать вам, – сказал глава, задумавшись. – Для вас уже нет обратной дороги, потому что вас очень сурово наказали бы. Поэтому вам придется хорошо скрываться, ведь жандармы постоянно прочесывают леса в поисках дезертиров. Вам также придется изменить имя, ведь наверняка и вас начнут искать. Итак, какое имя вы бы хотели себе взять?

Юноше вдруг пришло в голову фамилия соседа из Дардийи, и он сказал его главе коммуны.

– Очень хорошо. Значит, отныне вас зовут Жером Венсен. Теперь же я провожу вас в дом напротив, к моей невестке, вдове Клодине Фейо. Она вас приютит у себя.

Добрая женщина приняла дезертира ради любви к Богу. Она хорошо знала, что оказывает услугу не какому-то неблагодарному человеку, поэтому искренне сочувствовала ему в его горе.

– Не бойтесь, мсье. Тут в деревне полно ваших товарищей по несчастью. Мы вас спрячем от жандармов. Для детей вы будете нашим родственником, который пришел спрятаться как дезертир. Конечно, нам придется перейти с вами на «ты». Мне кажется, для вас это не будет проблемой.

Она сразу же представила его детям как кузена Жерома, который должен скрываться от жандармов.

– А что ты такого сделал, кузен, что тебя даже жандармы разыскивают? – удивленно спросил тринадцатилетний Луи. – Ты ведь ничего не украл?

– И никого не убил? – добавил Жером, который был на два года младше своего брата.

– Вы же видите, что он не похож ни на вора, ни на убийцу, – с улыбкой сказала четырнадцатилетняя Агнесса. – Иначе мама его в дом не впустила бы.

– О, нет, нет, – смеясь, ответила хозяйка. – Жером никакой не бандит. Он солдат. Он отстал от своей части, и теперь должен скрываться от жандармов. Но никому об этом не говорите. Обещаете?

Честное слово, – сказал Луи, – не понимаю, почему кто-то не хочет быть солдатом. Ведь эта лучшая профессия на свете.

Скиталец (1810-1811)

Жан-Мария Вианней тяжело переносил свою судьбу, заставившую его стать дезертиром и даже лишившую его собственной фамилии. Днем он прятался в сарае. Дабы избежать подозрений, мадам Фейо приносила ему еду в лохани, похожей на те, в которых подавали корм скоту. Ночью же он спал в углу коровника.

Он со страхом и беспокойством думал о своих родителях: у них наверняка было много неприятностей из-за него. Как, должно быть, страдала мать, не имея о нем ни единой весточки!

Жан чувствовал себя как потерпевший кораблекрушение, выброшенный морем на пустынный берег. Сможет ли он когда-нибудь достичь своей цели, если ему придется вот так скрываться? Когда утром колокола церкви в Ноэс прерывали его беспокойный сон, он как никогда ощущал свое полное одиночество, ведь он не мог ответить на их медный призыв и даже по воскресеньям не участвовал в святой Мессе.

Однако к концу второго месяца он стал вести себя смелее и начал время от времени выходить из своего укрытия. Он хотел как-то отблагодарить свою хозяйку, выполняя разные функции. Он работал как батрак в конюшне и риге, учил детей мадам Фейо и главы коммуны читать, писать и считать, учил их катехизису. Когда в воскресенье вся семья шла в церковь, он оставался дома, присматривал за трехлетней Клодинкой и учил ее первым словам молитвы.

Когда с наступлением весны на склонах гор растаял снег, в округе чаще, чем зимой, стали появляться жандармы. Один из детей всегда стоял на часах и предупреждал «кузена», как только в поле зрения появлялся какой-нибудь мундир.

Жан пахал и бороновал, как некогда у себя дома. Однако ему часто приходилось вдруг прерывать работу, когда кто-нибудь из детей прибегал с известием, что поблизости крутятся жандармы. Тогда он убегал в лес либо на сеновал, но однажды он все же чуть не попал в руки конной полиции. Он как раз работал в поле, как вдруг со всех ног примчался Луи Фейо, крича еще издалека:

– Жандармы в деревне! Быстро прячься!

Жан бросился на ферму, влетел в коровник и взобрался на сеновал. Но жандармы увидели бегущего молодого человека и бросились за ним в погоню.

– Где этот молодой человек, что бежал к вам на ферму? – спрашивали они мадам Фейо. – Наверняка это дезертир. Выдайте нам его!

– Если вы, господа, уверены, что там кто-то скрылся, ищите.

– Хорошо, мы найдем его, – ответили жандармы и взялись осматривать все постройки. Наконец, они вошли в коровник.

– Вы хотите арестовать и наших коров? – пошутил Жером.

– Посмотрим, только ли коров мы тут найдем. Иди-ка отсюда, бутуз!

– Я не бутуз, – обидчиво ответил мальчишка и смело продолжал идти за жандармами след в след. Он думал, что у него сердце выскочит из груди, когда жандармы взобрались по лестнице наверх и начали длинными саблями прокалывать сено.

Тем временем Жан чувствовал, что он вот-вот задохнется в сене. Из последних сил он старался как-то выдержать, но в какой-то момент почувствовал пронзительную боль. Сабля ранила его в руку, и он почувствовал кровь на рукаве. Все – конец. Ему уже не хватало воздуха. Легкие напрасно старались вдохнуть хоть немного. Когда он наконец решил выйти из укрытия, вдруг послышался голос главы коммуны, которого сразу же позвала с поля мадам Фейо.

– Итак, господа, охотитесь на мышей?

– Где-то здесь должен скрываться дезертир. Мы видели, как он бежал на ферму, – ответили жандармы.

– Вероятно, это был какой-нибудь воришка, и сейчас он, наверное, сидит в курятнике и попивает яйца. Но позвольте, господа, пригласить вас к себе. Выпьем по стаканчику, сегодня так жарко.

Жандармы отказались от дальнейших поисков и пошли за мсье Фейо. Жан, качаясь, вышел из укрытия и глубоко вздохнул.

– В самую пору, – промолвил он. – Я бы больше не выдержал ни минуты.

– Ой, у тебя кровь, кузен! – ужаснулась мадам Фейо, увидев порезанный рукав рубашки.

– Один из них ранил меня концом сабли, – ответил Вианней, кривясь и хватаясь другой рукой за рану.

– Видишь, кузен, – пошутил Жером, когда его мать омывала и осматривала рану, – ты сбежал, но тебя все равно ранили. Испанцы, наверно, отрубили бы тебе всю руку, а быть может, даже и голову. А это было бы хуже.

– Сиди тихо, малявка, – крикнула мать.

– Но ведь это так смешно. Кузен прекрасно понимает, что я шучу.

– Конечно, конечно, – ответил юноша.

– Теперь ты не сможешь меня шлепать, – позлорадствовал Жером. – Теперь тебе придется, наверное, носить руку на перевязи. Я сделаю ее для тебя. Это так красиво: носить руку на черной ленте.

– Не беспокойся! Я могу шлепнуть тебя и левой, если ты будешь шалить, вместо того чтобы учиться.

– А ну, выглянь-ка во двор и следи за жандармами, – посоветовала сыну мадам Фейо.

– О, они теперь выпивают, – рассмеялся сорванец. Но он все же вышел на улицу и стал на часах.

– Вы так добры ко мне, матушка Фейо. Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить вас за все это?

– Вы мне уже давно заплатили за все, что я вам сделала. Я верю, что Господь воздал мне за это все в детях.

– Я вам доставляю столько хлопот, тем более что, похоже, вы не очень здоровы. Вы как-то неважно выглядите в последнее время.

– Это кровь, – вздохнула женщина. – Врач прописал мне ванны в Шарбоньер-Ле-Бен. Но у меня нет ни времени, ни денег на такое лечение.

– В Шарбоньер? – переспросил Жан. – Ведь это совсем близко от Дардийи. Послушайте, я дам вам письмо. Моя мама примет вас с большой радостью, и вы сможете ходить на ванны от нас из дому.

– Но я не хочу ни для кого быть обузой. Кроме того, я не могу оставить хозяйство.

– Можете, можете. У вас очень хорошая служащая, и дети тоже уже могут работать. И я буду здесь. И для моей мамы вы вовсе не будете обузой.

В конце концов, ему удалось убедить свою хозяйку, и та в один прекрасный день все-таки выбралась в Дардийи. Кроме письма, Жан заставил ее принять все деньги, которые у него при себе были.

Мария Вианней несказанно обрадовалась, когда мадам Фейо постучала в дверь и отдала письмо Жана. Как же она беспокоилась за него на протяжении стольких месяцев! Сколько слез пролила, сколько молитв прочла! А вот теперь узнала, что он жив и находится в безопасности. Счастье ее не знало границ. Своей благодетельнице она старалась оказывать самое теплое гостеприимство.

Однако Матье Вианней совсем иначе воспринял это известие, ведь из-за сына ему пришлось пережить столько неприятностей. Он вынужден был смириться с тем, что в его доме поселились солдаты, и, кроме того, ему угрожали, что отберут последний сантим, если он не отыщет сына. Вдобавок ко всему, ревматизм с каждым годом причинял ему все больше страданий и делал его все более раздражительным.

– Я не хочу, чтобы мой сын скрывался. Другие парни честно выехали, а почему он этого не сделал? Всех бед и не перечислишь, которые из-за него свалились на мою голову. Вы мне скажите, где он, и я пойду немедленно разыщу его.

– Значит, вы его совсем не знаете, – ответила Клодина Фейо. – Я на вашем месте не сожалела бы ни о какой жертве за такого сына.

Мать, братья и сестры так долго не давали ему покоя, что он наконец уступил. Когда три недели спустя мадам Фейо возвращалась домой, он даже проводил ее до Тараре.

– Что мне сказать вашему сыну? Могу ли я уверить его, что вы на него уже не гневаетесь?

– Да, – ответил Матье, – скажите ему, чтобы как можно скорее возвращался домой.

Жан был счастлив, что наконец узнал что-то о своей семье. Однако он очень расстроился из-за того, что стал для нее причиной стольких неприятностей, но пока он не видел никакого выхода из этой несчастной ситуации.

Время от времени он отваживался ходить в будние дни на святую Мессу в Ноэс. Он также начал ходить в храм на первую утреннюю Мессу в воскресенье, и это немного смягчило горечь его скитальчества. Иногда он навещал настоятеля прихода деревни и делился с ним своими бедами.

– Мой дорогой друг, – говаривал священник, сам много переживший из-за того, что в свое время отказался принести присягу, которой требовало правительство, – я тоже познал горе изгнания и скитальчества. Слишком долго мне пришлось бродить от укрытия к укрытию. Но не теряй надежды. Господь все обратит во благо. Пусть у тебя не будет угрызений совести из-за бегства. Император был отлучен от Церкви. Раз он сам изменил вере, в которой клялся Церкви, то не имеет права требовать верности от своих подданных.

Он также посоветовал Жану, чтобы тот добыл книги и продолжал учебу. В противном случае, Жан рисковал забыть все, чему успел научиться.

Жан с благодарностью принял совет. Он тайно послал в Экюлли письмо, и однажды оттуда пришла добродушная прачка, мадам Бибо, и принесла пачку нужных книг.

Он снова с рвением взялся за учебу, но вскоре к ужасу своему убедился, что почти все нужно было начинать с начала.

Спустя несколько недель его изгнание закончилось. Наполеон победоносно закончил свои военные походы. По случаю заключения мирного договора, он объявил о всеобщей амнистии, охватывавшей всех дезертиров, которые вернутся на военную службу или предоставят своих заместителей.

Франсуа Ксавье, самый младший сын Вианнея, проявил готовность пойти служить вместо брата. У отца будто гора с плеч свалилась, и он с радостью на это согласился. Жан, взамен этого, обещал отказаться в пользу самого младшего брата от своей доли наследства.

Итак, наступило столь долгожданное время, когда он мог вернуться домой. Однако распрощаться с деревней Робен было нелегко. Добродушные крестьяне искренне полюбили будущего священника, тайно собрали деньги и купили ему сутану. Вручив ее Жану, они просили хотя бы на час надеть ее. Им хотелось посмотреть, как он будет выглядеть, когда станет священником.

Луи проводил «кузена» до Дардийи.

– Надеемся увидеть тебя у нас настоятелем прихода, – сказал он на прощанье. – Только не говори длинных проповедей, потому что люди заснут у тебя прямо под амвоном. А Жером и я будем тебе прислуживать во время Мессы. Я с завтрашнего дня начну его этому учить.

– Я был бы очень рад. А что касается проповедей, долго говорить я не буду. Хорошо, если мне удастся выучить хотя бы очень короткую проповедь...

– Ну, это у тебя наверняка получится.

Мария Вианней с несказанной радостью заключила сына в объятья. Но Жан был поражен тяжелым состоянием здоровья матери: она страдала астмой и потому едва могла говорить.

– Это все сердце, – сказал Матье, когда сын заговорил с ним о болезни матери. – Она слишком много выстрадала из-за тебя.

Казалось, что радость возвращения сына придала мадам Вианней новых сил, однако в первые же дни нового года ее здоровье стало ухудшаться со дня на день.

Жан с тяжелым сердцем возобновил учебу в Экюлли, но каждое воскресенье он возвращался домой, чтобы увидеться с матерью. Конец наступил неожиданно быстро.

Восьмого февраля 1811 года Жана позвали к постели умирающей матери. Глаза ее оживились, когда сын что есть духу вбежал в дом. У нее уже не было сил, чтобы много говорить. Она лишь сказала:

– Пусть Господь сделает тебя священником. Я буду молиться о тебе... Богу...

Она положила руку на голову стоящего на коленях сына и с миром почила в Господе.

Исключен из семинарии и принят обратно (1811-1814)

Жаркими ночами лета 1811 года люди наблюдали на небе знак, в котором видели знамение предстоящей беды.

Что же может предвещать комета, как не день гнева Божьего. Папа Пий VII – в тюрьме, император проклят, а земля пропитана кровью бесчисленных жертв. На полях высыхали хлеба. Иссохли даже ручьи. Скот не мог найти себе корм.

Ходили слухи о подготовке к новой войне. Со всех сторон страны в казармы стекались молодые парни. Скольким же из этих веселых рекрутов было суждено погибнуть в самом расцвете сил. Смерти предстояло собрать на полях сражений более богатый урожай, чем крестьянам на выжженных пшеничных полях.

Несмотря на это, год кометы преподнес замечательный подарок. Виноградники Франции изобиловали превосходным виноградом, так что Матье Вианней наполнил отменным вином все бочки. Казалось, природа еще раз хотела поднести своим детям упоительную чашу, прежде чем им придется испить вина гнева Божьего, о котором говорили святые книги.

Нужно молиться и приносить покаяние, – повторял отец Баллей своему ученику, когда тот, погрузившись в размышления, иногда прерывал работу. Жан с тревогой в сердце смотрел, как его учитель накладывал на себя покаяние и умерщвления плоти, чтобы смягчить гнев Божий. По возвращении в Экюлли, Жан жил уже не у своих родственников, а в приходском доме. Сестра священника Маргарита умерла. Новая хозяйка беспокоилась, видя, как ее благодетель ест лишь столько, сколько нужно для поддержания жизни. Худое лицо благочестивого священника принимало все более жалкий вид. Однако когда его ученик хотел подражать своему учителю в аскетизме, отец Шарль категорически ему это запрещал:

– Для тебя крест – учеба, и крест достаточно тяжелый.

О да, тяжел был этот крест! Жан, которому в то время уже было двадцать пять, многое успел забыть за долгие месяцы, которые он провел в бегах. Ему многое нужно было наверстать, но и много нового предстояло выучить, а для его слабой памяти это была огромная нагрузка.

Тем временем Наполеон готовился к походу на Россию. В один весенний день 1812 года Жана вызвали в Дардийи, чтобы он еще раз повидался с младшим братом, одевшим за него военный мундир.

– Да поможет тебе Господь благополучно вернуться домой, – сказал он, подавая руку на прощанье.

– Спасибо. Я как-нибудь справлюсь, не бойся, – ответил Ксавье. – Я непременно вернусь за той частью наследства, которую ты мне уступил.

– От всего сердца желаю тебе этого, – ответил Жан, но у него было ясное предчувствие, что он больше никогда не увидится с братом. На следующий день он с тяжелым сердцем вернулся в Экюлли. Он уже ходил в сутане и носил тонзуру, ибо отец Шарль добился того, что его приравняли к студентам риторики в низшей семинарии, к тому времени уже имевшим и сутаны, и выбритые тонзуры.

В ту страшную зиму, когда домой возвращались полуживые от голода недобитки великой армии, которым удалось уйти с покрытых льдом равнин России, Жан-Мария поступил в низшую семинарию в Верьер, чтобы приступить там к изучению философии.

Двадцатишестилетний юноша вдруг оказался среди огромного количества намного младших его сокурсников. Жан, как мог, старался успевать за ходом лекций профессора Шазеля, на латинском языке излагавшего основы логики и психологии, но, несмотря на все усилия, ему удалось понять лишь несколько слов.

Он с удивлением слушал, как его товарищи отвечали на беглой латыни на вопросы лектора, который тоже был моложе его.

Среди семинаристов был Фердинан Донне, необычайно способный парень. Были два друга – Деклас и Жан Дюплей, поднимавшие руки тотчас же, как учитель задавал вопрос. Но когда спрашивали Жана, он, часто даже не понимая хорошо вопроса, выдавал такой невразумительный ответ, что весь класс разражался громким смехом. Подавленный, он опускался на лавку под жалостливым взглядом учителя.

Каким безжалостным было легкомыслие всех этих семинаристов! Что могли они знать об отчаянных усилиях своего старшего товарища?

Однажды Дюплей вручил Жану, имевшему огромные трудности с латынью, записку и сказал:

– Я тут отметил для тебя один отрывок из Священного Писания. Поищи его, он принесет тебе утешение.

Вианней, к радости всего класса, знавшего об этой шутке, взял записку и ответил:

– Спасибо тебе, Дюплей. Я поищу этот текст. Святое Писание – утешение и помощь для всех.

Когда Жан взял первую попавшуюся Библию и начал искать указанный текст, в классе воцарилась глубокая тишина. Щеки у него покраснели, когда он прочел в книге Бытия: «Иссахар осел крепкий, лежащий между протоками вод; и увидел он, что покой хорош, и что земля приятна: и преклонил плечи свои для ношения бремени и стал работать в уплату дани».

– Что ты там такое нашел? – спросил Марцелин Шампанья, крепко сложенный деревенский парень, который был на четыре года младше Вианнея, когда увидел, что его товарищ побледнел и дрожащей рукой отложил Библию. Но взрыв смеха всего класса заглушил ответ несчастного Жана.

– Ну, и что ты скажешь о тексте с Иссахаром? – спросил, чуть не падая со смеху, Дюплей. Жан даже не думал отвечать, но Шампанья, тоже с помощью записки найдя текст, разозлился, схватил книгу и закричал на юного шутника:

– Постыдился бы ты, Дюплей, и вы все тоже!

– Они правы. Оставь, – просил Жан, успокаивая товарища.

– Нет! – крикнул Марцелин, хватая юного Дюплея и подсовывая ему под нос святую книгу. – Прочти немного дальше, семнадцатый стих. Он очень хорошо подходит для тебя.

Изумленный юноша прочел текст, на который ему пальцем указал товарищ: «Дан будет змеем на дороге, аспидом на пути, уязвляющим ногу коня, так что всадник его упадет назад».

– Разве этот стих не точь-в-точь про некоего Дюплея? Смех умолк. Дюплей смутился, увидев опечаленное лицо Жана, над которым он насмеялся, и с раскаянием в голосе пробормотал:

– Но ведь это только шутка.

– Нет, это клевета, – ответил Шампанья. – А ты заслуживаешь хорошей трепки.

– Оставь его, прошу тебя, – умолял Жан. Тогда Марцелин отпустил виновника, и тот, пристыженный, сел на свое место. Он целый день крутился вокруг Вианнея, как побитая собака. Наконец он собрался с мужеством и сказал:

– Прости, я поступил с тобой подло. Это я осел. Можешь мне врезать...

– Я уже обо всем забыл, – ответил Жан, чтобы успокоить его. – Впрочем, ты был прав. Я действительно слишком туп для учебы.

После этого происшествия Марцелин стал чаще общаться с Вианнеем. Обоим латынь шла очень трудно. Поскольку в такой ситуации находилось еще несколько учеников, отец Шазель начал обоим приятелям и еще пяти ученикам преподавать философию по-французски.

С этого времени учеба у Жана пошла легче, хотя он не мог понять, зачем ему нужно было учить наизусть длинные определения вещей, которые сами по себе были совершенно понятны. Даже самый недалекий крестьянин из Дардийи прекрасно понимал, что одна и та же вещь не может одновременно и существовать, и не существовать.

Когда лекция оказывалась слишком трудной, семинарист шел в часовню, в каком-нибудь незаметном уголке становился на колени и молил о помощи скрытого в дарохранительнице Господа. Затем он с новыми силами брался за работу.

И так ему удалось пройти весь курс философии. Однако в конце года ему очень убедительно посоветовали, чтобы он еще раз пересмотрел весь материал. Оценки Жану поставили следующие:

Трудолюбие – хорошее.

Знания – удовлетворительные.

Поведение – хорошее.

Характер – хороший.

– Три хороших оценки против одной удовлетворительной, – отметил отец Баллей. – Не отчаивайся: в Верьер, наверное, и святой Петр лучше бы не потянул. Я подозреваю, что он не очень разбирался в логике или психологии.

Дома Жан застал семью обеспокоенной судьбой Ксавье, не вернувшегося из России. Его друг детства, Жан Дюмон, тоже принимавший участие в походе на Россию, рассказал ему о страшных реальностях войны, о том, как из обмороженных рук солдат выпадало оружие. Жан подумал тогда о богохульных словах Наполеона, произнесенных после того, как его проклял Папа. Все-таки оружие из рук солдат выпало...

Наступила новая война. Шестнадцатого октября император потерпел серьезное поражение под Лейпцигом. Семинарист встретил в Лионе бесконечные колонны раненых солдат, когда перед самым днем всех святых прибыл в высшую семинарию святого Иринея, расположенную в этом городе.

Он очень обрадовался, встретив там своего друга Марцелина Шампанья. Жана поселили в комнату вместе с двумя давнишними товарищами из Верьер, Декласом и Дюплеем, и еще одним новым, по фамилии Безасье.

Здесь учеба была еще труднее, чем в низшей семинарии, поскольку в Лионе на латыни преподавались все предметы, ректор, отец Гардет, сразу заметил отсутствие способностей у самого старшего из семинаристов, и потому закрепил за ним помощника в лице Жана Дюплея, который был лучшим студентом в классе. Один из преподавателей, отец Миолан, проводил с ним специальные занятия, обучая его теологии с помощью французского учебника «Le Rituel de Toulon».

Жан учился постоянно, позволяя себе лишь несколько минут отдыха. Благодаря французскому учебнику он приобрел самые необходимые теологические знания, так что если бы его спрашивали на родном языке, он наверняка сдал бы экзамен. К сожалению, занятия проводились на латыни и для него были непонятны. И экзаменаторы спрашивали материал исключительно на латинском языке, потому бедный студент не дал им никакого ответа.

Так наступило то, что должно было наступить. Жан-Мария Вианней, в усердии и благочестии превосходивший своих товарищей, однажды был вызван к ректору, который объявил ему, что вынужден исключить его из семинарии, потому что считает, что все его усилия тщетны.

– Не отчаивайся, – сказал ректор дружелюбным тоном, – на то нет воли Божьей, чтобы ты стал священником. Иначе Господь одарил бы тебя необходимыми способностями. Впрочем, ты можешь служить Богу и не будучи священником.

Жан Дюплей сильно расстроился, узнав об этом. Он пробовал как-то помочь, просил об изменении решения, но все было напрасно.

– Видишь, Жан, – сказал Вианней с грустной улыбкой, – ты был прав, сравнивая меня с Иссахаром. Осел должен вернуться на свое место.

– Ох! Не напоминай мне о моей низости. Ты уходишь, но ты еще сюда вернешься. Никто из нас не достоин стать священником так, как ты.

– В таком случае Господу пришлось бы совершить чудо.

Жан вернулся в Дардийи совершенно подавленный. Отец огорчился, узнав, что сына исключили из семинарии.

– Я тебе всегда говорил, что ты рожден быть крестьянином, а не священником. Не грусти. Будешь пахать землю... Ксавье не вернется... – добавил он со вздохом.

И так Жан начал работу на ферме. Он снова спал в спальной вместе со старшим братом. Перед сном он поведал Франсуа о своем горе, а тот рассказал ему, как, оказавшись в подобной ситуации, Жан Дюмон обратился в Братство Христианских школ в Лионе и уже какое-то время находится там в новициате.

– Уж если ты хочешь непременно быть духовным лицом, но тебе в этом мешает учеба, то ты можешь стать монахом.

– Завтра я напишу ему, – ответил Жан.

Он так и сделал и отправился в Экюлли, чтобы сообщить отцу Шарлю о своем несчастье и поговорить о новом плане. Но к своему великому удивлению, отец Баллей даже и слышать об этом не хотел.

– Садись и напиши своему другу, что отказываешься от своего плана, ибо я твердо настаиваю на том, чтобы ты продолжал учиться.

– Но ведь меня исключили из семинарии. Во второй раз меня уже не примут.

– Посмотрим. Тем временем ты снова будешь жить у меня, и мы будем продолжать учебу.

Отец Баллей пользовался учебником «Le Rituel De Toulon», но занятия проводил на латыни, чтобы его ученик привыкал отвечать на этом языке.

И так они трудились целых три месяца без перерыва. Когда наступило время экзаменов, настоятель прихода Экюлли отправился вместе со своим учеником в Лион и добился того, чтобы у Жана тоже проверили знания. Перед экзаменаторами юноша совсем потерял голову. Его ответы были настолько недостаточными, что генеральный викарий, отец Бошар, председатель экзаменационной комиссии, сказал, качая головой:

– Увы, мы ничего не можем для вас сделать. Мы не можем вас принять, но обещаем поддержать вашу кандидатуру в другой епархии.

Несмотря ни на что, отец Шарль не терял надежды. Он пошел к отцу Гробозу, заведующему канцелярией Архиепархиальной Курии, и попросил его о помощи. Отец Гробоз сумел добиться от отца Бошара лишь того, чтобы он поехал в Экюлли и опросил бедного кандидата там. В родной обстановке Жан обрел уверенность в себе и ответил довольно хорошо.

– Это действительно интересно, – заметил генеральный викарий, – сегодня я доволен вашим ответом. Но сам я не могу принять решение. Последнее слово принадлежит отцу Курбону.

Вместе с отцом Балеем он пошел к генеральному викарию, который в отсутствие кардинала Феша управлял епархией, и изложил ему суть дела.

Когда настоятель Экюлли дал свою оценку ученику, старец на какое-то время замолчал. Потом он внимательно присмотрелся к священнику, мудрость и благочестие которого он хорошо знал, и спросил:

– Вианней – набожный человек? Любит ли он Пресвятую Богородицу? Читает ли розарий?

– Да. Это образец благочестия, – уверенно ответил отец Шарль.

– Образец благочестия, – повторил представитель архиепископа. – Именно это сейчас нужно Франции больше всего. Хорошо. Я его принимаю. Благодать Божья совершит все остальное.

– От всего сердца благодарю вас, отец, – ответил настоятель Экюлли, с уважением кланяясь генеральному викарию.

К вершине (1814-1815)

Утром 2 июля 1814 года за одним из столиков, поставленных трактирщиком из «Трех Дельфинов» на открытом воздухе, сидел адвокат Барту и хмуро глядел на проезжающий через площадь Круа-Паке эскадрон австрийской кавалерии.

– Просто жить не хочется, – пробормотал он в сторону приятеля, журналиста Канделя. – И смотреть противно на этих чужеземцев, горделиво развалившихся в седлах. Какое счастье, что у нас есть еще хорошее вино, способное сделать жизнь более сносной.

– Вот бы Наполеон вернулся, – прошептал Кандель, пододвигаясь. – Люди уверены, что он сбежит с Эльбы.

– Увы! У нас слишком много говорят. Будет ли у нас император, король или республика, одно лихо. Я удивляюсь, что кому-то еще охота смеяться.

Вдруг оба навострили уши, услышав удивительное пение, доходившее с одной из близлежащих улиц. Это группа семинаристов с песнями возвращалась в семинарию из кафедрального собора после посвящения в субдиаконы, совершенного епископом Симоном, ординарием из Гренобля.

– Все бесполезно, – сказал вдруг адвокат. – Да, все бесполезно: Вольтер, Руссо, гильотина... Священники по-прежнему есть и поют свое «oremus»,[1] поют даже посреди улицы.

Группа принявших посвящение субдиаконов промаршировала возле столиков трактира. Барту присматривался к юношам, чьи глаза искрились несказанной радостью.

Среди избранников Господних был и бывший крестьянин из Дардийи. Его лицо, на которое наложили свою печать отречения и умерщвления плоти, сияло счастьем.

Двери семинарии св. Иринея раскрылись перед принявшими посвящение субдиаконами. Отец Баллей поспешил обнять своего ученика. Затем подошли Катрин и Маргарита, чтобы поздравить его от имени всей семьи. Потом подошли и семинарские друзья: Марцелин Шампанья, несколько месяцев до этого тоже ставший субдиаконом, Клод Колен, Деклас и Дюплей. Они тоже были чрезвычайно рады, что их приятель достиг наконец желанной цели.

Дюплей впоследствии как-то сказал одному из товарищей:

– Вианней был очень слабым учеником, а быть может, даже последним из выпускников семинарии св. Иринея, но придет время, когда он больше других заслужит звание пророка Всевышнего. В его глазах видно сияние Духа Святого.

Для лионской семинарии наступили тяжелые времена, исполненные неуверенности в завтрашнем дне. Наполеон бежал с Эльбы и 1 марта 1815 года ступил на французскую землю. Отряды, посланные, чтобы остановить его наступление, перешли на его сторону. В Лионе лихорадочно готовили оборону, строили баррикады, выкатывали пушки, а город кишел солдатами. Вечером 10 марта Наполеон без единого выстрела вошел в город над Роной. Гренадеры, некогда воевавшие под его командованием, вместо того чтобы его остановить, приветствовали его овациями. В мгновение ока исчезли баррикады, а император, путешествующий в открытой коляске, был торжественно проведен в епископский дворец, где он и остался на постое.

И среди семинаристов тоже оказались такие, кто в сердце поддерживал великого завоевателя. Вскоре пришлось убедиться, что лионцы были враждебно настроены не только против Бурбонов, но и против духовенства, которое они считали особо преданным монархии. Повсюду были слышны возгласы: «Да здравствует император! Долой Бурбонов! Долой дворянство! Долой священников!» Бурные манифестации прошли у здания семинарии. В любой момент мог начаться штурм. А когда семинаристы шли в кафедральный собор или проходили по улице, толпа сопровождала их бранью и издевательским смехом.

Архиепископ Лиона, кардинал Феш, вернулся из Рима, где Папа Пий VII предоставил ему убежище. Он совершил торжественное епископское богослужение, благодаря Бога за возвращение своего племянника. Но умы некоторых семинаристов были настолько взволнованы, что они даже не преклонили колен, когда архиепископ преподавал благословение. Ему припомнили, что когда-то он принадлежал к священникам, присягнувшим на верность гражданской конституции, поэтому многие отказывали ему в почтении, подобающем руководителю епархии. Восстановленная империя просуществовала сто дней. Наполеон снова вынужден был покинуть Францию и отправиться на остров св. Елены. Кардинал Феш снова бежал в Рим, где Папа встретил его дружелюбно.

– Папа должен приказать заключить его в замке св. Ангела, – с гневом говорили в семинарии святого Иринея. Многие не могли смириться с тем, что Пий VII в великодушии своем не лишил его титула архиепископа, так что кардинал продолжал управлять епархией через своих генеральных викариев.

Жан, которому претили политические диспуты между будущими священниками, очень обрадовался, получив позволение продолжать учебу в Экюлли.

23 июня 1815 года в кафедральном соборе Лиона он был рукоположен в диакона епископом Симоном из Гренобля. Вместе с ним в диаконы были рукоположены Марселен Шампанья, будущий основатель Общества малых братьев Марии, и Жан-Клод Колен, которому предстояло основать Общество братьев-маристов.

В первые дни августа Вианней снова держал экзамен перед генеральным викарием, отцом Бошаром, в приходском доме в Экюлли. И в этот раз экзаменатор был доволен его ответом. А глава епархии, отец Курбон, вручил ему «Litterae testimoniales» и послал в Гренобль, чтобы там он принял рукоположение во священника, ибо было решено рукоположить его, по причине возраста, до окончания курса теологии.

Жан, совершив реколлекции, в одиночку отправился в Гренобль. В связи с уборкой урожая и сбором винограда, которые привлекали всех доступных работников, никто из его родственников не смог пойти с ним. Только сестра Маргарита принесла ему в Лион альбу, которую сама сшила. Жан взял альбу с собой вместе с бутылочкой вина, предназначенного для служения святой Мессы, которую для него передал отец из собственного виноградника. Все же будущий священник был рад этому одиночеству, позволявшему ему во время почти стокилометрового путешествия мыслями и сердцем пребывать с Богом.

В то время на дорогах Дофине было много разных странников. Среди них он встречал и бродяг, и контрабандистов, и разбойников. В какой-то момент ему преградили путь австрийские солдаты и потребовали документы. Спрашивали, куда и откуда он идет. В конце концов они, смеясь, позволили ему пройти.

Чем ближе он подходил к Греноблю, тем гористее становилась дорога, и взгляду все больше открывались покрытые снегом альпийские вершины, словно символ и цель его путешествия.

Наконец Жан-Мария пересек городские ворота. Прежде чем ему позволили войти, у него несколько раз спрашивали документы. В субботу вечером, 12 августа, он добрался до цели. Ворота семинарии открылись перед ним.

Утром следующего дня секретарь напомнил епископу, что в семинарской часовне он должен преподать таинство священства одному диакону.

– Только один-единственный диакон, Ваше Преосвященство. Какое-то запоздавшее призвание из лионской епархии.

Епископ Симон ответил:

– Да, я знаю об этом. Но поверь мне, дорогой друг, стоит потрудиться и совершить рукоположение даже одного хорошего священника.

То, с какой собранностью Вианней принимал таинство, глубоко взволновало семинаристов, прислуживавших во время рукоположения. Наверняка должен был быть святым тот, кто с таким воодушевлением произнес свое «adsum» – «я здесь», будто хотел в одно это слово вложить всю свою жажду священства.

На следующее утро в этой же часовне он служил свою первую святую Мессу. По его молитве Господь вселенной сошел на алтарь под видом Гостии, испеченной из пшеницы, выращенной на полях Дардийи, и под видом вина, происходившего из отцовского виноградника.

Два австрийских капеллана служили одновременно при боковых алтарях, и после святой Мессы они подошли к неопресвитеру, чтобы поздравить его и получить личное благословение.

В Гренобле Жан-Мария провел еще один день, на который выпал праздник Успения Пресвятой Девы Марии. Затем он, счастливый, отправился в обратный путь, и душа его пела «Magnificat» – «Величит душа моя Господа», песню избранных, носящих в себе Спасителя мира.

В Экюлли старый священник упал в ноги своему ученику, прося о благословении, а затем завел его к алтарю.

Огромная радость воцарилась в доме в Дардийи, когда в него вошел неопресвитер, прибывший, чтобы совершить свою первую святую Мессу в родной деревне. У братьев и сестер даже слезы навернулись на глаза. Сбежались поприветствовать его, конечно же, и соседи, бывшие товарищи по играм тех времен, когда он еще пас овец. Пришел и мсье Венсен с дочкой Марией, по детской наивности признавшейся ему когда-то, что хочет выйти за него замуж. Теперь она уже была замужем, и с улыбкой представила ему своего первого ребенка и попросила, чтобы Жан-Мария благословил его.

– Жан, – сказал отец, – я зачастую говорил с тобой грубо, потому что считал твое желание стать священником сумасшествием. Сегодня я вижу, что твоя мама была права. Она никогда, ни на один момент не усомнилась в твоем призвании.

– Да, моя мама, – дрожащим от волнения голосом произнес Жан-Мария.

Неопресвитер входил в церковь под торжественный звон колоколов. Храм был переполнен до предела. В деревне знали, ценой каких жертв Жан дошел до священства. Под конец Мессы, глубоко взволнованные, все стали на колени, чтобы получить его благословение. Бывший якобинец, старый коробейник, также стал перед ним на колени.

– Он был еще четырехлетним карапузом, когда я, Андре Лелу, продал ему фигурку Богоматери, – с гордостью рассказывал он тем, кто захотел его слушать. – И вот именно с того времени он обнаружил такую глубокую набожность.

– Которой вам тогда не хватало, – поддел его мсье Венсен.

Сразу после окончания богослужения в храме неопресвитер отправился на кладбище, где долго стоял молча у скромной могилы. Затем он поднял руку и благословил свою мать.

Повсюду нетерпеливо спрашивали, куда направят этого молодого священника. Разумеется, друзья из Ноэс, где Вианней прожил тяжелые месяцы изгнания, надеялись, что он будет у них настоятелем. Луи Фейо, теперь уже взрослый парень, даже лично прибыл в Дардийи, чтобы напомнить «кузену» о данном обещании.

Однако генеральный викарий принял иное решение. Отец Жан должен был еще какое-то время оставаться со своим бывшим учителем, отцом Шарлем. И так он был назначен викарием в Экюлли. Как же обрадовались родственники и все добрые люди, живущие по соседству, когда узнали об этом.

– Приходил он ко мне, бывало, за советом и утешением, когда не мог справиться с неправильными глаголами, – с гордостью рассказывала вдова Бибо. – Я и белье его всегда стирала. А теперь он священник...

– Мама, – добавляла дочь Колумбина, – а ты помнишь, как он всегда заражал нас своей набожностью, когда еще был в учениках? Какой же она будет теперь, когда он стал нашим душепастырем!

– Теперь у нас два святых священника в деревне, – сказала вдова, вытирая слезы, которые потекли у нее по щекам.

 


 

1 Помолимся (лат.).

Новый викарий (1815-1818)

В школе в Экюлли сидели на лавках дети, которых новый викарий, отец Жан Вианней, готовил перед праздником Рождества к таинству Покаяния.

Священник рассказывал им о том дне, когда он сам – а было это во времена террора – исповедовался в первый раз.

– Я никогда не забуду того момента. Это произошло у нас дома, в комнате, под старыми часами.

Ах! Как умел рассказывать этот молодой священник! Дети слушали его затаив дыхание.

Потом он напомнил им давний рассказ, притчу о блудном сыне.

Юные слушатели просто живо видели, как молодой парень с карманами, полными золотых и серебряных монет, покидал отцовский дом. Конечно, он ехал в город, где было много музыки и света.

Но, увы, золотые монеты разошлись одна за одной. То же случилось и с серебряными, и в конце концов?..

– ... В конце концов, – продолжал рассказ викарий, – молодой расточитель оказался в свинарнике, нанявшись на работу к одному скупому и жестокому хозяину, ибо он уже начал испытывать голод. А вы, дети, знаете, что такое голод?..

Малыш Бернар поддакнул, что знает, и незаметно вытащил из-под лавки ломоть хлеба с маслом, который должен был спасти его от этого неприятного чувства.

– ... И в то время как свиньи наедались досыта, свинопас получал лишь маленькую краюшку хлеба...

– ... А кроме того, дорогие дети, его охватила тоска по родному краю. Тоска, которая так сильно мучает человека и делает горьким чужой хлеб, даже если его подает милостивая рука... – Тут отец Жан сделал небольшой перерыв. Он подумал о тех трудных годах, когда сам жил вдали от родного дома.

– А потом... – допытывался Пьер, вертясь на лавке. Поскольку священник тянул с продолжением рассказа, он подошел к кафедре, а за ним и малышка Элизабет, потом третий и четвертый ребенок.

– ... «Ах! – говорил блудный сын в своем несчастье. – Последний батрак в доме моего отца живет лучше, чем я». Он с грустью смотрел на лохмотья, покрывавшие его исхудалое тело. Ночью, лежа в сарае на соломе, он не мог заснуть от голода: голода души и тела. Он видел перед собой лицо милосердного отца, который наверняка ждал его дома со дня на день, с минуты на минуту...

– А что тогда? – воскликнул толстенький Бернар, который тем временем даже отложил хлеб с маслом и тоже подошел к кафедре. Все дети, как рой пчел, обступили отца Жана. Несколько самых смелых мальцов взобрались на ступеньки кафедры, а Пьер даже оперся рукой о плечо отца Вианнея.

– ... А тогда?..

– ... Тогда молодой человек сказал себе: «Отец, я согрешил против неба и против тебя. Я уже не достоин называться твоим сыном. Прими меня хотя бы как последнего из батраков»...

– Слава Богу! – с облегчением вздохнула Элизабет.

– ... А отец?

– ... Отец увидел его издалека, выбежал ему навстречу, обнял его и крепко прижал к сердцу... «Сын мой, – воскликнул он, когда блудный сын признался в своих грехах, – забудь обо всем! Подумаем о том, как мы устроим праздник. Принесите, – сказал он слугам, – самую красивую одежду и оденьте его. Дайте ему перстень на руку и обувь на ноги. Заколите откормленного теленка и веселитесь, потому что сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся...» Дети мои, как Господь Бог радуется, когда грешник сознается в своих грехах во время хорошей исповеди.

Двери класса открылись, и вошли трое священников: настоятель Экюлли, генеральный викарий, отец Бошар, и управляющий епархией, отец Курбон. Они с удивлением смотрели на группку детей, обступивших кафедру. Но отец викарий и дети были настолько увлечены рассказом, что не заметили, как прибыли новые слушатели.

– ... Да, дети мои, – продолжал учитель катехизиса, – так с нами поступает Спаситель. Он отмывает нас в искупительной купели покаяния от всякой грязи, какой мы испачкались на нехороших путях. Он снова надевает на нас одеяние благодати, приготавливает нам пир в Святом Причастии и созывает своих музыкантов. Ибо когда грешник обращается и кается, ангелы небесные поют и играют на дивных инструментах.

Тут отец Жан замолчал. Дети тоже задумчиво молчали. Наконец мальчик, который оперся на плечо отца викария, сказал:

– Вы очень хорошо умеете рассказывать. Но вы не можете исповедовать. Мне об этом говорила мама, и папа тоже говорил...

– Тихо ты, – одернула его сестра Маргарита, которая была на год старше его, и закрыла ему рот рукой.

– Что сказал твой папа? – рассеянно спросил отец Жан.

– Он сказал, что вы слишком глупы, чтобы исповедовать.

– Не слушайте его. Он ерунду говорит, – поспешила перебить его сестра, тем временем как отец Вианней грустно опустил голову и спрятал лицо в ладонях.

– Пьер, у тебя совести нет.

– Да, Пьер, твой отец прав, – ответил отец Вианней, поднимая голову. – Исповедник должен быть способным и образованным, а я всегда был последним в семинарии. Последним и самым глупым.

– Не говорите так, отец, – сказал Бернар, желая утешить его. – Мой папа всегда говорил, что самые глупые – это хозяева, которые собирают самую крупную картошку.

– Думаю, этим ты действительно утешил священника, – вдруг раздался голос отца Курбона.

Дети разбежались, как стайка воробьев и побежали на свои места на лавках. А викарий смущенно поднялся и быстро проговорил:

– Простите меня. Я вас не заметил.

– Да, вы были так сильно увлечены этим прекрасным рассказом. Но скажите, почему во время урока дети не сидят на своих местах?

– Я и этого тоже не заметил, – чуть слышно промолвил отец Вианней. – Они как-то вдруг все оказались возле кафедры... Я не знаю, как это случилось...

– Это отрицательно влияет на дисциплину, – добавил генеральный викарий, качая головой.

– За дисциплину прошу не беспокоиться, – шепнул ему на ухо отец Баллей. – Мой викарий для детей настоящий волшебник. Он их просто завораживает.

– Вы правы, – сказал отец Курбон. – Самый лучший учитель – это любовь. Дети, – обратился он к классу, – с сегодняшнего дня ваш отец викарий сможет исповедовать. Я даю ему на это право.

– Благодарю вас, отец генеральный викарий, – проговорил Вианней, краснея от радости.

– Я буду у вас исповедоваться, – живо воскликнула малышка Элизабет.

– Я тоже, я тоже, – послышалось со всех сторон.

– Теперь все в порядке, – подытожил Пьер с довольным выражением лица. А толстенький Бернар сохранял ненарушимое спокойствие и доедал свою краюшку хлеба с маслом. Он первый нашел путь на землю.

В приходском доме отец Курбон вручил отцу Вианнею документ, дающий ему право исповедовать. Он до сих пор не получил его из-за слабых результатов на экзаменах, но отец Шарль, который продолжал его учить, походатайствовал за него в этом деле.

– Вы оказываете огромное влияние на молодые сердца, отец, – немного погодя сказал генеральный викарий. – Используйте это во славу Божию.

Только гости сели за стол, разыгралась интересная сцена. Кто-то позвонил во входную дверь, и вскоре, несмотря на протест хозяйки, в комнату ворвалась женщина в деревенской одежде, характерной для окрестности Форез.

– Мадам Фейо! – воскликнул отец Вианней, вставая из-за стола.

– Да, это он, – воскликнула женщина и, не смущаясь присутствием достойных гостей, заключила своего бывшего подопечного в объятья и звонко расцеловала в обе щеки.

– Но, но! – воскликнул удивленный генеральный викарий. Отец Жан покраснел как бурак, не зная, куда деваться, а отец Баллей, смеясь, сказал:

– Это добрейшая женщина, крестьянка из Ноэс, которая приютила моего викария и заботилась о нем как родная мать, когда у него были неприятности.

– Значит, я обязан принести вам мою самую глубокую благодарность, – сказал отец Курбон. – Вы спасли хорошего и благочестивого священника.

– Садитесь с нами за стол, – пригласил отец Шарль. Но мадам Фейо живо отказалась.

– Я только хотела посмотреть, как дела у нашего нового священника. Жаль, что он не служил у нас первую святую Мессу. Мы были так рады за него. Но я поем на кухне, если, конечно, хозяйка подаст мне что-нибудь, потому что вид у нее, как у мегеры.

«Мегера» приняла мадам Фейо весьма радушно и рассказала ей, как вся деревня полюбила нового викария.

– А как он говорит проповеди?

– Превосходно! Он не использует высоких слов, говорит просто, как ребенок. Но зато во время его проповедей никто не спит. Каждое его слово попадает прямо в сердце.

Уже в тот же самый вечер отец Жан впервые воспользовался правом исповедовать. Отец настоятель стал перед ним на колени и смиренно попросил об исповеди. С тех пор отец Шарль всегда исповедовался у своего викария, а тот был глубоко тронут святостью своего учителя.

Не только дети ходили к отцу Вианнею на исповедь. И людей старшего возраста тоже к нему тянуло, хоть вместе со всей добротой он оказывал и строгость. Не один человек, приступив к исповеди неподготовленным, то есть без сокрушения о грехах и твердого намерения избегать не только греха, но и опасного случая к его совершению, уходил без отпущения. Но, несмотря на это, он уносил с собой серьезные, отцовские слова, помогавшие ему лучше приготовиться и прийти во второй раз, чтобы полностью примириться с Богом.

Зачастую в субботу вечером отец викарий выходил из церкви совершенно без сил. Он молча садился за стол, но почти не прикасался к еде. Отец Баллей, читавший в его душе, мягко говорил тогда:

Существует способ, чтобы самого закоренелого грешника склонить к исправлению жизни. Необходимо жертвовать Богу за него свои страдания.

Отец Вианней кое-что знал о том, как отец настоятель жертвует Богу свои страдания за грешников. Он знал, что отец Шарль отказывается от пищи и питья и живет беднее картезианцев. Он знал также, что этот добрый священник носит власяницу и, подражая святым, часто предается самобичеванию.

Под впечатлением от такой ревности о спасении душ, викарий отправился к мадам Бибо и попросил у нее грубую власяницу, обязав ее хранить это в полной тайне. Добродушная женщина ужаснулась от такой просьбы и расплакалась, отказываясь ее выполнить. Отец Вианней сильно настаивал, и она в конце концов, тяжело вздыхая, согласилась.

Случалось, что отец викарий говорил кающемуся, который определенно обнаруживал недостаток доброй воли:

– Тебе недостает действительно сердечного сокрушения, поэтому я не могу сегодня дать тебе отпущение грехов. Приходи в ближайшую субботу. К тому времени ты сможешь хорошо приготовиться.

Вечером того же дня отец Вианней падал крестом перед дарохранительницей, плакал и молился за плохо подготовленного к исповеди человека. Потом он возвращался домой и бичевал себя до крови, а в ближайшую субботу переживал радость из-за истинного обращения.

Оба священника были связаны просто чудесным братством сердец. Они вместе читали бревиарий, вместе навещали больных, вместе ходили на короткие прогулки, во время которых викарий часто просил у своего настоятеля совета в трудных душепастырских делах. Отец Баллей замечал (без малейшей тени зависти, конечно) возрастающую популярность в приходе молодого священника. Когда он видел, что к его исповедальне приходит все меньше людей, а исповедальню викария, напротив, обступает все большее число прихожан, он со всей искренностью повторял слова Предтечи Христа: «Ему надлежит возрастать, а мне умаляться». Тогда ему уже было шестьдесят три года. Он чувствовал, что силы все больше покидают его, и был счастлив, что у него есть такой чудесный помощник.

Бремя лет и трудные испытания времен террора все больше давали о себе знать. Несмотря на это, он не переставал за свой приход молиться и каяться. Как и отец Вианней, он налагал на себя умерщвления плоти, так что добрая кухарка была просто в отчаянии, когда на столе постоянно оставался один и тот же кусок печени, пока не становился совсем черным. Она часто жаловалась вдове Бибо, которая в свою очередь утешала ее, говоря:

– Вы служите двум святым, и с этим вы ничего не поделаете. Они больше живут благодатью Божьей, чем вашей стряпней.

– В таком случае пусть возьмут себе ангела для управления хозяйством! – вздыхала добродушная женщина.

Оба священника не уступали друг другу и в исполнении дел милосердия. Оклад настоятеля был настолько скромен, что его не хватило бы и на содержание дома, если бы прихожане не поставляли кухарке всякую снедь. Однако когда отец Шарль обнаруживал в кладовой какие-то запасы, он их тут же раздавал бедным. А отец Жан раздавал все свое жалование, все до последнего сантима. Он даже избавлялся от белья и одежды. Однажды отец Баллей, увидев выступающие из-под сутаны потрепанные штанины своего викария, отправился в Лион, где у него было несколько хороших друзей и благотворителей. Это было во время Рождественского поста. На Рождество он подарил отцу Жану новые штаны, чем немало его удивил.

– Это подарок от моего старого приятеля, мсье Жарико, производителя шелка в Лионе, – сказал отец Шарль, улыбаясь. – После Нового года ты должен непременно пойти и лично поблагодарить его.

Отец Жан принял подарок неохотно, спрятал его в шкаф и продолжал носить свои потрепанные штаны. Гораздо больше он обрадовался власянице, которую ему принесла Клодина Бибо от матери. Он ее сразу же надел и делал вид, будто прекрасно себя в ней чувствует.

А через несколько недель после Нового года отец Баллей напомнил викарию, что тот должен пойти в Лион и поблагодарить своего благодетеля.

– И не забудь надеть новые штаны, – настаивал он. Отец Вианней против своей воли послушался и, несмотря на мороз и снег, отправился в Лион. Мсье Жарико принял его необычайно тепло, и, поскольку в тот день у него было пару гостей, он буквально заставил молодого священника сесть за стол.

Отец Жан сел рядом с дочкой фабриканта, Полиной Жарико. Молодая девушка с воодушевлением рассказывала о своей поездке в Рим. Сначала священник слушал ее рассеянно, но когда она начала рассказывать о проводимых в катакомбах раскопках, он забыл о своей робости и очень заинтересовался рассказом. Недавно в катакомбах святой Прискиллы нашли гроб молодой девушки, правдоподобно умершей за веру. Весь Вечный Город почитает ее как святую.

– А как ее зовут? – спросил отец Жан.

– На надгробной плите написаны слова: Filomena, pax tecum.

– Филомена, – задумчиво повторил он.

Возвращаясь в Экюлли, он все время повторял имя молодой девы, которое, как ему казалось, наполняло его сердце каким-то удивительным светом.

По дороге к нему в какой-то момент пристал одетый в лохмотья нищий, весь трясшийся от холода. Отец Вианней напрасно искал в кармане деньги.

– Мне нечего тебе дать, приятель, – сказал он смущенно.

– У вас теплая одежда, а я умираю от холода, – стонал старик.

– Ведь я не могу отдать тебе сутану, – вздохнул священник. Вдруг лучик радости пробежал по его худому лицу. – Мои штаны. Да, я могу поменяться с тобой штанами.

– И вы захотите это сделать?

– Да, отойдем немного в сторону, в кусты. Обмен состоялся, и старик ушел весьма довольным.

– Ну, как там твои новые штаны? – спросил отец Баллей. Но у него аж в глазах потемнело, когда он увидел выглядывающие из-под сутаны потрепанные штанины.

– Штаны? Я их подарил нищему. Он был такой оборванный. Я с равным успехом могу носить под сутаной и старые штаны. Все равно их никто не увидит. Мадам Бибо охотно мне их починит.

– Ты действительно неисправим, – сказал настоятель.

Когда отец Вианней читал вечерние молитвы, он впервые вверил себя покровительству маленькой мученицы.

О, как сильно он нуждался в помощи этой святой! Ведь вскоре ему предстояло испытать на себе злую силу ада и реальное, просто ощутимое присутствие дьявола. В исповедальне перед ним раскрывалась бездонная пропасть грехов, недостатков и дурных склонностей, о которых он даже не подозревал. Он с ужасом ощутил, как из бездны мрака протягивалась дьявольская рука, желая схватить его за сердце. Сны его были полны страшных явлений, потрясавших его до глубины души. Он рассказал об этом своем внутреннем беспокойстве настоятелю, который был и его исповедником.

– Каждый день вверяй себя Матери Божьей, и все будет хорошо, – таков был ответ отца Шарля.

Поэтому отец Жан дал обет, что отныне будет каждый день читать «Regina coeli», и после каждого канонического часа добавлял воззвание: «Да будет прославлено святое и непорочное зачатие Девы и Матери Божьей, на веки вечные. Аминь».

Как он сам признался много лет спустя одному из друзей-священников, с этого момента он был избавлен от всех искушений против целомудрия.

Оба священника из Экюлли не уступали друг другу в делах умерщвления плоти, но вместе с тем делали друг другу замечания, призывая к большей умеренности.

– Ты еще слишком молод, чтобы заниматься самоистязанием, – говорил настоятель прихода.

– Именно потому, что я молодой и сильный, я знаю, что могу себе позволить, – отвечал викарий, – но вы в вашем возрасте должны себя беречь.

 

***

Однажды отец Шарль сообщил викарию, что ему нужно обязательно пойти в Лион.

– Вот хорошо получается, ведь и мне туда нужно. Я могу составить вам компанию.

– А что там у тебя за дела?

– Я хотел бы зайти к книготорговцу Рузанду.

– Ну, хорошо. Пойдем вместе. Если вдруг понадобится позвать священника к больному, то соседняя деревня недалеко.

В то время как отец Вианней, прибыв в Лион, отправился к книготорговцу, отец Баллей постучал в дверь управляющего епархией, отца Курбона.

– Я бы хотел поговорить с вами о моем викарии. Он переоценивает свои силы и подрывает здоровье чрезмерно аскетическим образом жизни. Может, вы при случае коснетесь с ним этой темы...

– Конечно. Других жалоб у вас нет?

– Нет, во всех других отношениях лучшего викария и не пожелаешь.

Выходя из Курии, отец Шарль столкнулся в дверях с отцом Жаном.

– Зачем ты здесь? – удивленно спросил отец Баллей.

– Так, ничего важного, – ответил викарий. – Будьте добры, подождите меня минутку, мы можем вернуться домой вместе.

– Что вас сюда привело? – спросил генеральный викарий, отрывая взгляд от лежавшей перед ним стопки бумаг.

– Я хотел бы кое-что рассказать о моем настоятеле. Он подрывает себе здоровье чрезмерной аскезой. В конце концов, ведь он уже старик, и не должен ни заниматься самобичеванием, ни носить власяницу.

– Ага, ага! А кроме этого, у вас нет на него других жалоб?

– Никаких. Более того, это лучший в мире настоятель.

– Хорошо, при случае я передам ему это, – ответил отец Курбон, с трудом сдерживая смех. – Но представьте себе, что отец Баллей точно так же сформулировал жалобу на вас.

– На меня? – ужаснулся отец Вианней. – Это несправедливо. Совершенно несправедливо.

– Поэтому я прошу вас беречь силы, и то же самое передайте отцу настоятелю.

Оба священника какое-то время шли молча, но вскоре отец Шарль спросил:

– Зачем ты ходил в Курию?

– Так, мелочь, не о чем даже говорить. Мне только велено передать вам, что на будущее вы должны больше беречь себя, чтобы чрезмерным самоистязанием не подорвать здоровье.

– Я чувствую, что ты на меня нажаловался, – недоверчиво заметил отец Баллей.

– Ничего подобного! Отец Курбон сказал, что не услышал от меня ничего нового. Я лишь повторил то, что сказали вы. Вы что, жаловались на меня?

– Ты невыносим, – пробормотал настоятель, но вместе с тем взял викария за руку и крепко сжал ее.

Прошло почти два года. В феврале 1817 года нарыв на ноге приковал отца Шарля к постели. С этого времени викарий нес тяжелое бремя пастырской работы в одиночку. Однако он всегда находил время, чтобы навестить больного, утешить его и подбодрить.

Месяц пролетал за месяцем, а улучшения все не было. В конце концов появилась гангрена, произошло заражение крови. А в Адвент врач потерял всякую надежду на выздоровление больного.

Отец Вианней приготовил своего настоятеля к смерти и преподал ему последние таинства. Получив последнее помазание, умирающий дал знак викарию, чтобы тот подошел ближе, и с большим трудом вытянул из-под подушки плетку и власяницу.

– Возьми это, друг мой, – чуть слышно прошептал он. – Спрячь, чтобы никто их не увидел, иначе люди подумают, что им не нужно за меня молиться и оставят меня в чистилище до конца света.

– Но, отец, – ответил викарий сквозь слезы, – все небо готовится к тому, чтобы принять вас.

– Кто знает? – вздохнул умирающий. – Но Господь Бог милосерден. Бог милосерден...

Это были его последние слова.

Отец Жан закрыл ему глаза. У него было чувство, что он потерял родного отца.

В похоронах своего пастыря участвовал весь приход. Отец Вианней служил святую Мессу, а отец Матье Лорас, бывший ученик отца Баллея, недавно рукоположенный во священника и назначенный префектом в низшей семинарии в Максимье, произнес траурную речь о своем первом учителе.

– Вместе с ним я потерял все, – разрыдался отец Вианней, когда оба вернулись с похорон домой.

– Теперь у нас есть друг на небе. Он молится за нас, – ответил отец Матье.

 

***

В Экюлли прибыл новый настоятель, отец Трипье, и отец Вианней еще какое-то время оставался его викарием. Однако новый настоятель отнюдь не намеревался делать из приходского дома картезианский монастырь. Он лишь качал головой при виде аскетизма своего викария. Эти два человека не были созданы друг для друга – так решили епархиальные власти в Лионе.

В один прекрасный день отец Курбон вызвал отца Вианнея к себе и назначил его настоятелем прихода в Арсе.

– Это маленькая деревушка, всего двести тридцать душ. Ваш предшественник выполнял там свои обязанности только двадцать три дня: он умер от скоротечной чахотки. Ваше жалование составит пятьсот франков. Это немного, но там есть усадьба, в которой живет помещица; она вам наверняка поможет.

– Как-нибудь справлюсь, – уверил отец Вианней. – Мне так мало надо.

И управляющий епархии вручил ему документ о назначении. При прощании отец Курбон немного задержал его руку в своей и сказал:

– В этом приходе не хватает религиозности, но я верю, что она придет вместе с вами.

Когда отец Жан сообщил настоятелю Экюлли о своем назначении, тот озабоченным голосом сказал:

– Я буду искренен. Это я попросил о вашем перемещении. Мы не созданы для того, чтобы жить вместе, хотя лично я вас очень ценю. Но этого я не хотел. Приходы в департаменте Эн – это настоящая Сибирь для духовенства нашей епархии. Вам могли дать что-нибудь получше этой дыры, где коров больше, чем людей.

– Но ведь я не жалуюсь. С большим приходом я бы наверняка не справился.

– В таком случае желаю удачи и плодотворной работы. Когда люди узнали об отъезде викария, в Экюлли воцарилась глубокая печаль.

– Всего за пару недель мы потеряли наших обоих дорогих священников, – горевала вдова Бибо.

Новый настоятель прихода тоже будет хорошим, – ответила дочь Колумбина, чтобы утешить мать, хотя мысль об отъезде отца Вианнея и у нее лежала на сердце тяжелым камнем.

Прибытие в Арс (1818)

Стояло угрюмое февральское утро. Над долиной Соны нависла серая мгла. И хотя снег и лед уже исчезли, было еще довольно холодно. По грязной дороге, немилосердно скрипя, двигалась запряженная парой коров крестьянская телега, загруженная бельем, хозяйственными принадлежностями и кое-какой мебелью. Поль Мелен шел подле коров, а его шурин, отец Жан-Мария Вианней, сидел на коробке с книжками среди подушек и одеял и смотрел вдаль. Возле него сидела вдова Бибо с корзинкой яиц на коленях, стараясь уберечь ее от потряхивания и подбрасывания телеги. Эта добрая женщина со всем усердием занялась переездом своего подопечного.

– Вам не холодно, отец Жан? – спросила она. – Вы весь дрожите. Накройтесь же одеялом.

– Нет, матушка Бибо, мне не холодно, – коротко ответил отец Вианней, все мысли которого теперь были устремлены к желанной цели.

– Только бы мы ничего не забыли, – немного погодя снова начала женщина, еще раз пересматривая скудный груз.

– Хорошо, хорошо, все на месте, – ответил священник, беря в руки четки. Мадам Бибо тоже вынула свои четки, хотя, конечно, предпочла бы немного поговорить. И оба продолжали путь молча.

Около полудня на перекрестке дорог они остановились на привал. Мелен дал корм коровам, а мадам Бибо вынула из корзинки свои запасы. Как только все трое подкрепились, отец Вианней заторопился, чтобы снова отправляться в путь. Деревенская дорога, по которой им теперь пришлось двигаться, была еще хуже. Колеса телеги глубоко вязли в грязи, и Полю неоднократно приходилось подкладывать под них куски досок, чтобы как-то из этой грязи выбраться.

– Я пойду вперед, – сказал в конце концов отец Вианней, потеряв терпение, – а вы езжайте за мной на телеге.

– Очень хорошо, – ответил шурин. Но мадам Бибо не хотела отпускать священника одного, поэтому взяла в руки корзинку и пошла вместе с ним.

Мгла немного рассеялась. Они уже проехали долину Соны и начали подниматься к плоскогорью Домб. На горизонте показались покрытые лесом холмы. Местами поблескивали небольшие пруды, на которых плавали глыбы грязного льда.

Дорога превратилась в настоящее болото. Каждый шаг давался с трудом, и обувь и подол сутаны скоро покрылись толстым слоем грязи. Иногда тропинки пересекались, а так как указателей не было, то двое путешественников не знали, куда пойти. Что самое худшее, с того момента как они пересекли деревню Тусье, им не встретилась ни одна живая душа.

– Воистину здесь край света, – вздохнула мадам Бибо. – И вас послали в эту дыру. Вы заслуживаете лучшего. Надо было оставаться в Экюлли.

– Это новое место наверняка слишком хорошо для меня. Я ни в коем случае не заслуживаю лучшего. Где есть священник, там есть Бог.

– Только бы нам встретить кого-нибудь, чтобы спросить дорогу.

– Господь непременно пошлет нам кого-нибудь.

И действительно, вскоре они увидели мальчика, который пас на склоне холма несколько овец.

– Эй, мальчик! – позвал его отец Вианней, – ты не мог бы подсказать нам дорогу в Арс?

– А? – не понял вопрос мальчишка.

– Нам нужно в Арс, – сказала мадам Бибо на местном наречии, которым она немного владела.

– В Арс? Вы, наверно, тот новый настоятель? – спросил пастух.

– Ты угадал, – ответил священник. – А как тебя зовут?

– Антуан Живр, – ответил бутуз, бросая хитрый взгляд на путешественников и оценивая, может ли он рассчитывать на какой-нибудь заработок. – Я могу вас провести в Арс, – сказал он наконец.

– А овцы?

– Овцы не убегут.

– Но ведь ты не можешь оставить их одних. Прибежит волк и съест их.

– Здесь нет волков, – рассмеялся мальчишка.

– Скажи, ты хорошо знаешь Арс?

– Как свои пять пальцев. Там у вас много работы не будет. Люди вообще не хотят ходить в церковь. Они любят ходить в трактир, особенно мужчины. А это ваша жена? – спросил мальчик, глядя на мадам Бибо.

– У священников нет жен. Ты этого не знал?

– Ага, нет. Значит, это ваша кухарка.

– А ты, Антуан, тоже не ходишь в храм?

– У нас нет священника. Последний, который у нас был, болел чахоткой и умер через три недели.

– Но теперь, когда у вас будет новый настоятель, ты опять начнешь ходить?

– А зачем? Я все знаю.

– Тогда назови мне три Лица Пресвятой Троицы.

– Иисус, Мария, Иосиф, – уверенно ответил мальчишка.

– О Боже! – воскликнула мадам Бибо.

– Ты уже приступал к первому Причастию? – продолжал расспрашивать отец Вианней.

– А что такое Причастие?

– Я тебя этому научу.

– У меня нет на это времени. Я должен пасти овец.

– Для Бога всегда должно найтись время.

Теперь они шли вдоль ручейка, вившегося среди лугов и зарослей. Наконец из мглы вынырнуло с десяток старых домов, а посреди них небольшой храм с маленькой колокольней.

– Арс вон там, – показал рукой мальчик. – А здесь граница вашего прихода.

Отец Вианней остановился, стал на колени прямо в грязь и начал молиться.

– Что вы делаете? – крикнул Антуан. – Вы же будете весь в грязи.

Священник ничего не отвечал. Со сложенными и слегка приподнятыми руками он продолжал стоять на коленях, погруженный в молитву.

– Я помолился Ангелу-Хранителю нового прихода, – сказал он, вставая.

Когда они вошли в деревню, мальчик указал им на довольно неприглядного вида дом.

– Это трактир «Дикий кабан». Кроме этого, есть еще три других таких.

– Четыре трактира в такой дыре! – возмущенно заметила мадам Бибо.

– В этом доме живет глава коммуны, мсье Манди, человек набожный и богатый. У него три коровы и много овец. А там живет Мишель Синье. Он член совета коммуны.

Во дворе кузницы подковывали коня.

– Это кузнец Пикар, а тот, что держит коня, это возчик Бетен. Он почти всегда пьян.

Оба, увидев священника, прервали работу. Кузнец приложил к шапке руку, а возчик, который действительно уже успел «подкрепиться», пошатываясь, подошел к отцу Вианнею и спросил:

– Вы, наверно, наш новый настоятель?

– Вы угадали, – ответил священник. – Но, как мне кажется, вы пьяны.

– Ничего подобного! Я совсем не пьян, – бормотал он. – Только когда я вас вижу, у меня черные мухи летают перед глазами. Чтоб тебя черт побрал, а лучше чахотка, как твоего предшественника!

– Не слушайте его, отец, – сказал кузнец. – Он немного выпил, чтобы разогреться, холодно ведь. Не обижайтесь, людей в Арсе благочестивыми не назовешь, но если вы оставите нас в покое, мы вас тоже трогать не будем.

– Я не для того сюда прибыл, чтобы оставить вас в покое, – решительно ответил отец Вианней.

– Тогда иди к черту! – пробормотал пьяный возчик, замахиваясь кнутом. Пикар схватил его и оттолкнул в сторону.

– С вашей стороны будет очень благоразумно, если вы не будете сразу слишком строги. Суровые священники долго не задерживаются. Не обижайтесь на мои слова, я лишь хочу, чтобы мы правильно друг друга поняли.

– Благодарю вас, друг.

– А вот там находится приходской дом, – показал мальчик.

– Я хочу сначала посмотреть церковь.

– В таком случае, вы на месте, – сказал Антуан, недвусмысленно вытягивая руку.

– Ты показал мне дорогу в Арс, – ответил священник, – а я тебе за это покажу дорогу в небо.

– Я бы предпочел пару сантимов, – скривился мальчишка. Мадам Бибо дала ему яйцо.

– Одно яйцо за такой кусок дороги – это слишком мало, – ныл Антуан. – Но наш новый настоятель не выглядит ни богатым, ни умным, – и, скривив рот, пастушок исчез.

Тем временем отец Жан открыл двери в храм. Святыня, в которой уже несколько недель не служили святую Мессу, выглядела совершенно опустошенной. Алтарь не украшен, все вокруг покрыто пылью. Вечная лампада погасла, поэтому отец Вианней не знал, были ли еще в дарохранительнице Святые Дары. В ризнице он нашел ключ и открыл дверцы. Да, Божественный Учитель еще обитал в своем доме. Священник в почтении преклонил колени. Затем он налил масла в лампадку и зажег вечный огонек. В святыне Арса снова загорелась лампада.

Он простерся ниц на ступеньках алтаря, спрятал лицо в ладонях и... расплакался. После долгого ожидания мадам Бибо тронула его за плечо, говоря:

– Уже пора идти в дом. Скоро наступит ночь.

– Нет, нет! Будет день, яркий день, – ответил священник. Когда они выходили, им навстречу выбежала какая-то женщина. Она поприветствовала отца настоятеля и сказала:

– Я вдова Ренар, и ключи от приходского дома у меня. Мне их оставила сестра вашего предшественника. Я вас проведу. Слава Богу, что Он снова дал нам священника.

– Кажется, вы первый человек, который рад моему прибытию, – заметил отец Вианней с грустной улыбкой.

– О, есть и другие, кто тоже рад. Но вот мы и пришли.

Приходской дом Арса был небольшим двухэтажным зданием из красного кирпича. В нем было пять комнат, в каждой по одному окну. Возле дома был маленький огородик.

– Вы здесь найдете все, что нужно, – уверила мадам Ренар. – Сначала, конечно, нужно затопить печь. Если бы я знала, что вы сегодня приедете, я бы все приготовила.

– О, не беспокойтесь, я не обращаю внимания на удобства.

– Как тут мило! – сказала мадам Бибо, проводя рукой по мебели, которой был обставлен дом. На первом этаже размещалась большая кухня с хорошей печью, горшками, кастрюлями и другой кухонной утварью. Рядом находилась столовая с буфетом, десертным столиком и часами у стены. Был еще большой резной дубовый стол, стулья, обитые зеленым бархатом, а также прекрасный диван. Ступеньки на второй этаж вели в комнату настоятеля, тоже комфортно обустроенную. Там было красивое резное бюро, книжный шкаф из орехового дерева, стол с точеными ножками и красный бархатный ковер. Две остальных комнаты тоже были богато обставлены мебелью, с прекрасными балдахинами над кроватями.

– Тут действительно очень красиво, – повторила мадам Бибо.

Но отец Вианней озабоченно покачал головой:

– Тут слишком роскошно для меня. Так это оставаться не может.

– Вы не должны здесь ничего менять, – прервала его мадам Ренар. – Тут вся мебель из усадьбы. Мадам де Гаре приказала ее привезти для вашего предшественника.

– Да, но это все мне не нужно, – решительным тоном ответил отец Жан. Затем он вернулся в церковь, простерся ниц перед дарохранительницей и снова начал молиться о Божьем благословении для своего прихода.

Тем временем мадам Ренар разожгла огонь в печи, а мадам Бибо готовила ужин из тех запасов, которые нашла в хорошо снабженной кладовой. Однако возвращения отца Вианнея им пришлось ждать долго. Наконец он вернулся и немного подкрепился.

– Кажется, люди в Арсе больше заботятся о своем настоятеле, чем о Господе Боге. Церковь находится в плачевном состоянии и, по-видимому, в нее не очень часто заглядывают. К тому же она очень маленькая.

– Ой-ой! Для нашего Арса она даже слишком большая. Вы увидите, – сказала мадам Ренар, вздыхая. Священник встал и подошел к окну, выходившему на церковь.

– Она не вместит людей, которые будут сюда приходить, – ответил он странным голосом, повергшим обеих женщин в изумление. Казалось, что взгляд его теряется где-то далеко...

Уже почти стемнело, когда наконец добрался до приходского дома и Поль Мелен. Телегу осторожно разгрузили под руководством мадам Бибо. Различные предметы занесли соответственно в подвал, на крышу и в жилые комнаты.

– Завтра я попрошу тебя еще об одном переезде, – сказал отец Вианней своему шурину. – Я хочу это все отсюда вывезти, – добавил он, показывая на прекрасную мебель.

– Но почему? – недоверчиво спросил Поль. – Разве настоятель прихода в Экюлли не устроился также хорошо?

– Потому, что я так не хочу. Мои ковры и кресла могут отпугнуть жителей деревни, когда они будут приходить ко мне в лаптях.

Обе женщины по просьбе настоятеля взялись ночью за уборку храма. Когда отец Жан пришел задолго до восхода солнца и стал на колени на ступеньках алтаря, они еще работали.

Так он пребывал в молитве несколько часов, умоляя Бога, чтобы Он дал ему души этой деревни, так давно покинутые.

С наступлением утра он встал и позвонил в колокол.

– У нас снова есть священник, – говорили люди по пути к своим обычным занятиям. И хотя отец Вианней звонил довольно долго, на Мессу, во время которой ему прислуживал шурин Мелен, пришло всего несколько старушек.

Часом позже помещице Арса доложили, что пришел новый настоятель.

– Очень мило с его стороны, – ответила шестидесятичетырехлетняя незамужняя дама. – Это признак хороших манер.

– Не знаю, хороших ли, – возразил Сен-Фиаль, старый лакей, покачивая своей седой головой. – Он прибыл сюда с телегой, запряженной двумя коровами и до предела загруженной мебелью.

– Это интересно, – удивилась Анна де Гаре. – Ну, пригласи же его скорее.

Немного погодя отец Вианней увидел помещицу, грациозно вышедшую ему навстречу в черном шелковом платье и кружевном чепце. В свою очередь благородная дама серьезным взглядом исследовала жалкую внешность нового настоятеля.

– Я пришел выразить вам свое почтение, мадам, – спокойным, уверенным тоном сказал священник.

– Я безгранично счастлива, что наша деревня снова дождалась пастыря. Надеюсь, вы здоровы. Ваш предшественник был болезненным человеком, и через несколько недель по прибытии его пришлось похоронить. Вы тоже наверняка здесь долго не задержитесь. Наш приход очень бедный. Ни один настоятель у нас долго не оставался.

– О, лучшего места мне не надо, – с улыбкой ответил отец Жан.

– Мне сказали, что вы прибыли со странным обозом?

– Это телега моего шурина. Я чувствую себя обязанным вернуть вам вашу мебель, мадам, за исключением некоторых предметов, за которые я был бы очень вам благодарен.

– Мебель для вас не достаточно удобна? – по худому лицу помещицы как будто промелькнула тень.

– Напротив, она прекрасна. Я сын бедного крестьянина, и чувствую себя немного не в своей тарелке среди бархата и шелка. Дома я всегда спал в сарае.

– Ну что ж, пусть будет по-вашему.

Помещица позвонила. Вошел лакей, и она поручила ему отдать распоряжение, чтобы телегу разгрузили.

– Я буду вам премного благодарен, если вместо этого вы захотите помочь обустроить храм. У церковных облачений совершенно жалкий вид, алтарные покровы совсем поизносились. Простите меня за выражение, но нельзя обращаться с Богом как с нищим.

– В ближайшие же дни я посмотрю, что смогу сделать, – пообещала помещица. – Но прошу вас, садитесь. Давайте немного поговорим о нашем приходе.

Час спустя отец Вианней покидал усадьбу с радостным убеждением, что он встретил благородную и милосердную душу.

– Отныне прошу вас всегда делиться со мной своими заботами, – сказала, провожая его, Анна де Гаре. Она еще долго смотрела вслед удалявшемуся в сторону деревни священнику.

– Курия прислала нам хорошего и ревностного настоятеля, – сказала она лакею. – Для себя он не хочет ничего, зато всего требует для Бога и храма. Мне кажется, Арс можно поздравить с таким пастырем.

– Да, – ответил Сен-Фиаль, – этот новый священник, похоже, хороший пастырь.

В воскресенье 13 февраля отец Жан-Мария Вианней был канонически введен в должность старым настоятелем Мизерье. Строго говоря, Арс не был самостоятельным приходом, а только частью прихода в Мизерье. Однако все называли своего душепастыря настоятелем, хотя он на самом деле был только викарием.

Почти вся деревня пришла в храм на торжественное введение в должность нового настоятеля. Все хотели посмотреть на священника, который отныне будет у них служить.

– Ничего особенно там быть не может, – заметил мсье Вилье. – До сих пор нам присылали только либо больных, либо таких, для которых не нашлось места в городе. Наверняка нам не достался ни ученый священник, ни хороший проповедник. Таких назначают в город. Для деревни подойдет первый попавшийся.

– Ученого нам не надо, – ответил Пьер Лассань. – У нас нет и кафедры такой, как в большом соборе. Впрочем, сейчас увидим, как он будет говорить.

В действительности под амвоном с нетерпением ждал весь приход. Даже те, кто уже давно не появлялся в храме, сегодня пришли из любопытства. Присутствовал даже хозяин трактира «Муравей» и беспокойно присматривался к входящему на амвон священнику.

Отец Жан начал говорить слегка неуверенным голосом, но постепенно священническое рвение и любовь к людям вызвали то, что речь его становилась все более уверенной и все более проникала в души. Все, что он говорил, было простым и по содержанию, и по форме, так что даже самым неподготовленным слушателям слова его были понятны.

Новый настоятель рассказывал о своем детстве, когда он еще маленьким пастушком пас овец.

– А сейчас, – с воодушевлением говорил отец Вианней, – епископ назначил меня пастырем иного рода. На этот раз мне доверили обязанность, которая вызывает во мне страх и беспокойство и накладывает на мои плечи тяжелое бремя ответственности. Епископ поручил мне пасти стадо нашего Небесного Отца. Ваш душепастырь исполнен готовности вести вас на хорошие пажити, оберегать от зарослей греха и ввести вас во двор овчий. Я прихожу к вам со всей любовью истинного пастыря, но и с его строгостью. Не зря мне в руки дан пастырский посох. Можете быть уверены, что я не стану довольствоваться похвалой вашей доброй воли, но со всей строгостью и без потворства при случае осужу ваши грехи...

Эти слова вызвали легкое смятение среди мужчин. На трактирщика напал приступ кашля. Однако многих прихожан слова священника искренне взволновали, особенно когда он дрожащим голосом добавил:

– Я стал на колени вот здесь перед дарохранительницей и горячо молил Бога, чтобы Он позволил мне обратить этот приход. И сейчас я от всего сердца и от всей души повторяю: Господи, я готов переносить даже самые суровые страдания, только бы Ты помог мне привести к Тебе души, которые Ты мне вверил...

Прихожане выходили из церкви молча. Многие, особенно женщины, были растроганы до глубины души. Многие мужчины возвращались домой в раздумье. Однако большинство вскоре разошлись по четырем трактирам, чтобы обменяться мнениями о новом настоятеле.

– Пока все идет хорошо, – сказал хозяин «Муравья». – Говорит он довольно хорошо, с чувством, хотя в городах говорят лучше и с большей изысканностью.

– Он слишком много говорил о себе, а этого делать не следует, – добавил портной, который много путешествовал, и потому считал себя обязанным высказать обо всем свое суждение.

– Он говорил о строгости, как будто мы сопляки какие-нибудь, – бормотал возчик Бетен, выпивая стакан красного вина.

– Мне тоже так кажется, – сказал трактирщик. – Остается надеяться, что он не будет нас трогать и мешать нам веселиться. Иначе он долго у нас не задержится.

В тот самый момент мсье Манди, человек разумный и серьезный, разговаривал с советником коммуны, мсье Синье, с которым они вместе возвращались домой. В конце он сказал:

– Храм наш беден, но, по-моему, настоятель у нас святой.

Свет и мрак (1818)

С тяжелым сердцем покидала мадам Бибо своего подопечного почти сразу после литургии. В Экюлли ее ждали свои семейные дела. Заботу о настоятеле она передавала мадам Ренар, жившей недалеко от приходского дома.

– У вас будет немного хлопот, – сказала она. – Ему так мало надо.

Добрая женщина, вместе с дочерью занимавшаяся шитьем белья, охотно приняла порученную ей миссию. Но когда мадам Бибо перед отходом еще раз вместе с ней осматривала отдельные комнаты, она не выдержала и спросила:

– Зачем отец настоятель велел отвезти в усадьбу всю эту красивую мебель? Теперь дом похож на общипанную курицу.

– Так он захотел, – вздохнула мадам Бибо. – Чем более убогая вокруг него обстановка, тем лучше он себя чувствует. Но прошу вас, смотрите за ним, чтобы он не избавился от всего.

Белошвейка пообещала заботиться об отце Жане, как о своем собственном сыне.

– Мой сын тоже учится в высшей семинарии в Лионе, – добавила она с гордостью.

На самом деле проблем с едой не было, потому что помещица снабдила кладовую всем, что могло понадобиться. На следующий день с самого утра мадам Ренар с рвением взялась за работу на кухне, вытягивая горшки и кастрюли, чтобы приготовить настоятелю обильный обед. «Наверняка он будет доволен своей новой кухаркой», – думала она. Отец Жан-Мария сидел в ризнице и приготавливал воскресную проповедь. Он принес с собой стопку книг и с благоговением разложил на столе это ценное наследство, доставшееся ему от его первого учителя. Были там и собрания проповедей отца Ле Жена, Жоли, Воннарделя, «Внутренняя жизнь» отца Родригеса, жизнеописания святых, а также «Катехизис Тридентского Собора». Он много часов читал, выписывал, искал поучительные примеры, наконец встал, простерся ниц перед дарохранительницей и начал снова размышлять над тем, что прочитал, пропуская все это через сердце и молитву. Затем он вернулся в ризницу, макнул перо в чернильницу и начал писать.

Быстрым, мелким почерком он исписал сначала один лист, затем другой. Время от времени он обращал взор на дарохранительницу, словно ища там помощи. Когда он окончил работу и написал в конце «Аминь», было уже далеко за полдень.

Тем временем мадам Ренар прилагала отчаянные усилия, чтобы не дать подгореть приготовленным к обеду оладьям. Услышав, наконец, быстрые шаги отца Вианнея, она с облегчением вздохнула.

– Я не голоден, – сказал он, когда хозяйка подала ему на стол полные тарелки.

– Вы должны поесть, – живо ответил женщина. – Я испекла оладьи, потому что мадам Бибо сказала мне, что это ваше любимое блюдо.

Он рассеянно съел две маленьких оладьи, отодвинул тарелку и сказал:

– Дорогая мадам Ренар, вы слишком стараетесь для меня. Ведь вы еще должны работать швеей, чтобы заработать на жизнь, но прежде всего, чтобы помочь сыну закончить учебу. Впредь спокойно работайте дома. Я как-нибудь справлюсь.

– Но так нельзя! Священник не должен заниматься кухней!

– Когда в детстве я пас овец, мне часто приходилось готовить самому себе. Раз уж вы так упираетесь, то приготовьте мне завтра горшок картофеля.

– Картофеля?

– Да, картофеля, и притом в кожуре. Потом откиньте его на дуршлаг и придите через каких-нибудь три-четыре дня. Так у меня будет все, что надо. Кроме этого, вы сможете совершенно спокойно отдаться портняжной работе.

Мадам Ренар решительно воспротивилась этой странной идее. Но священник так сильно настаивал, что она в конце концов должна была уступить. С этого времени вопрос пропитания был решен для настоятеля Арса раз и навсегда. Меню оставалось таким же каждый день. Когда он был голоден, то брал картофелину, очищал ее от кожуры и ел со щепоткой соли. Если иной раз он съедал яйцо или несколько лепешек, то считал себя обжорой.

Когда у него иногда оставалась какая-нибудь картофелина, он отправлял кухарку, прося ее прийти через пару дней. Однако эта добрая женщина каждый день приносила ему белый хлеб, который сама пекла и от которого, к своей великой радости, назавтра она не находила и крошки.

Однажды она стала свидетельницей необычного обмена. На пороге приходского дома стоял нищий, которому отец Вианней как раз давал буханку свежего белого хлеба, с улыбкой говоря:

– Друг мой, у тебя слабые зубы, к тому же у тебя их мало осталось. А потому мой белый хлеб тебе прекрасно подойдет.

– Вообще-то, у меня есть еще несколько ломтей, – ответил старик, – но вы правы, я их не могу разгрызть.

– А у меня зубы еще крепкие, – сказал, улыбаясь, священник. – Дайте-ка мне этот хлеб, – и старик вытянул из сильно запачканной сумы несколько старых и зачерствелых ломтей и отдал их отцу Жану.

– О! Хлеб еще в очень хорошем состоянии. Если я их немного размочу, их можно будет есть.

Старик, обрадовавшись такому обмену, ушел, осыпая священника благодарностями.

– Так-то вы едите мой хлеб, – с упреком сказала швея. – Этот бродяга мог сам размочить эти ломти и съесть.

– Не говорите так. Это сам Господь Иисус приходит к нам под видом нищего.

– Значит, это от Господа Иисуса несло водкой, – возмутилась вдова.

– Я не заметил.

Вдова Ренар пошла на кухню, чтобы проверить запас картошки. Спустя некоторое время она вернулась, неся в руке пару картофелин.

– И вы это хотите есть? Они же заплесневели, – сказала она с упреком.

– А я их не ем с кожурой. Они на самом деле еще совершенно хорошие. А теперь оставьте меня в покое, потому что мне нужно работать.

– В кладовой ничего нет. Конечно, вы все раздали.

– Через нашу деревню проходили странствующие рабочие, и они были голодны, – объяснил отец Вианней.

Мадам Ренар зашла в комнату настоятеля, но сразу же выбежала с испуганным лицом.

– Вас обокрали. Исчезли матрацы и постель. Я иду сообщить об этом в жандармерию.

– Не нужно, – объяснил священник. – Это я подарил их цыгану, который вчера проезжал через деревню. У бедняги не было постели для больной жены.

– В таком случае, где вы спите?

– Какая разница? Это совсем не важно.

Мадам Ренар немедленно обыскала весь дом и нашла «кровать», на которой спал отец Вианней. В погребе она обнаружила пару мешков из-под картошки, посланных на куче хвороста. Несомненно, настоятель спал здесь.

– В погребе спать очень хорошо, – сказал он.

– Конечно, очень хорошо. Мыши и крысы танцуют вокруг вас, а вода, стекая по стенам, заливает глиняный пол. Вы портите себе здоровье.

– У Господа Иисуса часто не было даже кучи хвороста, чтобы положить на нее голову, – серьезно ответил отец Вианней.

– Что делать? Что делать?.. – у добродушной женщины на глаза навернулись слезы, но она ничего не сказала. Ушла она с беспокойным сердцем.

– Как тяжело прислуживать святому! – рассказывала она дочке по возвращении домой.

Тем временем отец Вианней приступил к своим обязанностям с большим рвением. Эту маленькую, всего в шестьдесят домов деревню считали синекурой. Считалось, что тамошний настоятель ведет спокойную жизнь, и именно поэтому церковные власти очень часто посылали в эту убогую деревушку священников больных либо нуждающихся в отдыхе. Однако отец Жан работал не покладая рук.

Прежде всего, он очень много времени посвящал приготовлению проповедей. Составив и записав проповедь, что уже было для него делом трудным, он брался за еще более кропотливую работу, а именно заучивал ее наизусть. Он часами ходил по площадке за храмом, читая текст вполголоса. Несмотря на это, когда в воскресенье он поднимался на амвон, его охватывало жуткое волнение, так что прихожане в недоумении опускали головы, слыша с каким трудом читал проповедь их пастырь. Лишь когда на него снисходило вдохновение и он переставал судорожно придерживаться своих записей, речь его становилась пламенной.

Тогда он громким голосом хлестал пороки и ярко описывал страшные наказания, уготовленные тем, кто не захотел принимать страдания.

– Почему вы всегда так кричите во время проповедей? – спросила его однажды помещица. – Во время молитвы вы говорите так тихо.

– Потому, – смеясь, ответил настоятель, – что Господь Бог слышит даже шепот, а у людей уши часто закрыты.

Увы, храм все больше пустел, а в трактирах люди все чаще проклинали своего настоятеля. Особенно хозяин «Муравья», как мог, подливал масла в огонь ненависти, когда его клиенты, вместо того чтобы идти на воскресную Мессу, попивали у него вино и играли в карты.

– Вы всю неделю пашете как волы, а тут какой-то священничишка, присланный сюда лишь потому, что епископ не знал, куда его девать, хочет лишить нас стаканчика вина и невинного веселья.

Все единогласно решили, что отец Вианней должен лучше узнать, каковы парни в Арсе.

– Настоятель идет! – раздался из-за дверей громкий голос, и в трактир вошел невысокий священник и остановился между столами. Кто-то опустил голову и спрятал карты, но были и такие, кто смотрел на отца Жана свысока, с вызывающим и насмешливым выражением.

– Так вы тут сидите!? Там, в храме, вас ожидает Господь, – воскликнул он мощным голосом, – а вы тут пьянством и картами губите душу и обрекаете себя на ад!

Слова эти лишь добавили масла в огонь. Когда священник вышел, люди начали еще больше его проклинать и остались в трактире дольше обычного.

В такие вечера бедный настоятель Арса, казалось, совсем терял мужество. Напрасно, как казалось ему, простершись ниц перед дарохранительницей, он молил Бога о силе и утешении. Спустя довольно много времени он вставал и с опущенной головой возвращался домой. Затем он становился у окна и смотрел в темноту. Из трактира доносились отзвуки пьяной шумихи. Парни из соседних деревень возвращались с девушками под руку, вовсю горланя песни. Иногда кто-то замечал в окне священника и посылал в его сторону ругательство. Таким было воскресенье в Арсе и его бесславное окончание.

Постепенно шум стихал. Последние клиенты, шатаясь, покидали трактир. Один за другим гасли в окнах домов огни. Лишь страж Арса, засмотревшись в ночь, оставался на своем безнадежном посту. Тьма была непроглядная, на небе не светила ни одна звезда.

Но вдруг священник, погруженный в свои размышления, почувствовал, что он в комнате не один. Ему показалось, что тьма словно сгустилась и образовала какое-то фантастическое, почти осязаемое физически существо. Он чувствовал его дыхание. Существо это росло, становилось все больше и кружилось вокруг него, как дикий зверь, готовясь к прыжку, чтобы разорвать его.

Жан-Мария Вианней знал, кто этот враг, кружившийся вокруг него во тьме, как голодный лев, ища кого поглотить.

В этот момент вдруг поднялся сильный ветер, влетел между балками колокольной башни и слегка качнул колокол, отчего тот, как разбуженный ребенок, тихо охнул, и некий голос зазвучал в ушах отца Вианнея:

– У тебя ничего не получится. Ты не годен для священства. Покинь Арс, прежде чем люди забросают тебя камнями. Вступи в монастырь или стань отшельником.

Вдруг среди ночи он услышал взрыв смеха. Какой-то запоздалый пьяница? Или это сатана издевался над своим слабым противником?..

Священнику казалось, что у него вот-вот остановится сердце. Что будет с приходом, который не хочет слушать своего пастыря? Что будет с пастырем, над которым насмехались и издевались прихожане?..

Отец Вианней сложил руки и пробовал молиться, но слова замирали у него на губах.

– Господи, неужели в эту ужасную ночь у Тебя нет никакого утешения для меня?

Изнуренный священник хотел закрыть окно, как вдруг увидел маленький огонек, через витраж в пресвитерии пронизывавший тьму.

– Господи, не покинь меня в темный час! Не позволь мне совершенно пасть в ад!

И вот огонек, исходящий из церкви, сладостно промолвил ему:

– Не бойся! Я с тобой!

Тогда отец Жан выпрямился и глубоко вздохнул. Он был готов снова вступить в борьбу с силами зла и довести ее до конца.

Несколько минут спустя настоятель Арса бичевал себя немилосердно, так что даже своды погреба отвечали двойным эхом. Наконец, уже почти без сознания, он пал на свою убогую постель... Но сон его был беспокойным: ему казалось, что он все еще слышит насмешливый голос Люцифера.

До рассвета было еще далеко, когда отец Жан взял лампу, пошел в храм и простерся ниц перед дарохранительницей, моля Бога об утешении и помощи.

Чем меньшее воздействие оказывали его проповеди на прихожан, тем чаще он прибегал к умерщвлению плоти. Во время Великого Поста он вообще почти ничего не ел и все сильнее истязал свое тело. Все, что у него было, он раздавал нищим.

Однажды жители Арса заметили, что, занеся Святое Причастие больному, он возвращался босиком. Свои большие мужицкие ботинки он отдал бедному.

Иногда в своей подавленности он отправлялся к старому настоятелю в Мизерье и поверял ему свои переживания.

– Плохой я пастырь, – горевал он. – Если бы я был святым, я бы смог обратить свою деревню. Но Бог отказывает недостойному в благодати.

Отец Дюкре с беспокойством смотрел на несчастного брата во священстве, на его лицо, которое за последние недели стало страшно бледным и сильно похудело.

– Мой бедный друг! Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Я знаю, что ваш приход оставляет желать много лучшего, но ситуация там не хуже, чем в большинстве деревень в нашем департаменте. Дерево не свалится от первого удара топора. Вооружитесь терпением к своей пастве, а прежде всего к самому себе и Господу Богу. То, как вы поступаете с самим собой, скоро сделает вас и вовсе неспособным к борьбе. Наши поражения – это, конечно, наш крест, но заботу о том, чтобы снять его со своих плеч мы должны оставить милосердию Божьему. Наверняка в деревне найдется и что-то утешительное. Разве в Арсе живут одни закоренелые грешники?

– Не знаю. Я вижу только зло.

– И в этом ваша большая ошибка, дорогой отец Жан. Откройте глаза шире, и вы наверняка увидите и добро тоже. Быть может, оно не бросается в глаза так, как грех...

Эти слова вспомнились бедному священнику, когда на следующее утро он пришел открывать храм. Там уже ждал старый крестьянин. Видимо, он шел на поле, потому что у стены стояли лопата и мотыга.

– Доброе утро, друг мой, – дружелюбно начал разговор священник.– Что привело вас так рано в церковь?

– Это самый прекрасный момент за весь мой день, – ответил Луи Шафанжон, почти семидесятилетний старик. – Я прихожу к дарохранительнице за силой и помощью на целый день работы.

– А что вы говорите Господу?

– Я ничего Ему не говорю. Я смотрю на Него, а Он на меня.

Священник взглянул на старика с удивлением. Затем он схватил его за руку и крепко пожал ее. Ему показалось, что какая-то удивительная сила перешла от руки крестьянина в его руку, а слова вызвали в душе отца Вианнея какой-то бодрящий отклик. Да, священник из Мизерье был прав. Наверняка в Арсе было и много добра, которого он в своем рвении не замечал.

Около полудня к нему пришли гости. Это были Маргарита и мадам Бибо.

– Мы за вас очень волновались, – начала торговка из Экюлли, а Маргарита даже вскрикнула при виде исхудавшего лица брата. Отец Жан тоже забеспокоился.

– Дорогие мои, вы, должно быть, страшно голодны после такой долгой дороги. Но мне нечего вам предложить...

Он побежал на кухню и принес кастрюльку, а в ней несколько полузаплесневелых картофелин.

– Вот все, что у меня есть, – озабоченно сказал он.

– Ведь это совершенно невозможно есть, – воскликнула Маргарита и сама пошла на кухню, чтобы найти что-нибудь съестное. В конце концов, она нашла в каком-то закоулке кладовой немного муки и два яйца, о которых отец Вианней совсем забыл, иначе он непременно подарил бы их кому-нибудь.

Я приготовлю тебе немного блинов, – сказала она с облегчением.

– Да, сделай блинов, – оживился брат. – А я пойду в храм, мне нужно приготовить проповедь на воскресенье. Чувствуйте себя как дома.

Пока Маргарита занималась приготовлением обеда, вдова Бибо пошла к мадам Ренар и устроила ей большой скандал.

– Как можете вы позволять своему доброму настоятелю умирать с голоду? Ведь я же просила вас им заняться!

Мадам Ренар разрыдалась.

– Что я могу сделать? Он отправляет меня домой, если видит, что у него еще осталось несколько заплесневелых картофелин. Хлеб, который я выпекаю, он раздает старым нищим. И как мне им заняться?

– В таком случае я вас обвиняю несправедливо, – смущенно ответила мадам Бибо, задумавшись. – Посмотрим, может нам удастся повлиять на него, чтобы он изменил свое поведение.

– Это будет нелегко. Отец Жан очень упрям.

– Да, я знаю. Это известный упрямец. В Дардийи с ним всегда имели много хлопот, если хотели в чем-то его переубедить.

Вернувшись в дом, отец Вианней увидел, что стол красиво накрыт. Маргарита внесла миску вкусных блинов и два печеных голубя.

– Бедные создания! – вздохнул священник. – Что они тебе плохого сделали, что ты свернула им шеи? – И ни за что на свете нельзя было уговорить его съесть хотя бы маленький кусочек вкусного жаркого.

На следующий день обе женщины попрощались с ним. Маргарита заклинала его во имя всех святых, чтобы он ел и пил больше. Он пообещал и то, что будет лучше пользоваться услугами мадам Ренар. Однако скоро эти великодушные обещания были забыты, и отец Жан вернулся к заплесневелой картошке.

В конце концов отчаявшаяся женщина вообще удалилась из дома священника, предоставляя настоятеля своей собственной воле.

Несмотря ни на что, от внимания жителей Арса не ускользнуло то, как нещадно их настоятель обращался с самим собой, и это производило на них сильное впечатление. Чем больше, с одной стороны, завсегдатаи трактиров насмехались над ним, тем больше, с другой стороны, ценили рвение своего пастыря люди доброй воли. Слова, произносимые с амвона, достигали многих сердец.

Тем временем отец Вианней нашел новый путь сближения со своими прихожанами.

Он занялся детьми, которые уже долгое время были лишены уроков религии. С самого утра он собирал их вокруг себя и учил истинам веры. А когда дети рассказывали дома, с какой добротой и нежностью он обходится с ними, какой он прекрасный рассказчик и что самым внимательным он дарит иконки, все чаще иная мать или отец приходили попросить прощения за то, что были с ним не очень дружелюбны.

– Каким же добрым должен быть Господь Бог, если отец Жан к нам так добр! – говорила Катрин Лассань своей матери. Даже всегда растрепанный Франсуа Пертинан, старший сын хозяина трактира «Серебряная роза», не переставал хвалить своего настоятеля.

– Он сказал, что научит меня прислуживать во время Мессы, – с гордостью сказал мальчик. – Завтра вечером мы должны прийти с Бернаром Тревом к нему домой, и там мы будем учиться отвечать по-латыни.

Мальчик сообщал эту новость с ликующим выражением лица и так громко, что не один клиент трактира с удивлением поднял голову, а старый трактирщик добавил:

Да, он умеет найти подход к детям.

Так отец Вианней невольно нашел самую прямую дорогу к сердцам родителей – через сердца детей.

Еще один ход священника сократил расстояние, разделяющее овец от пастыря. Отец Жан начал посещать своих прихожан. Он ходил от дома к дому, и хотя иногда люди принимали его с откровенным недоверием, все же вскоре они вынуждены были признать, что с ним можно было найти общий язык.

Во время первых душепастырских посещений священник говорил лишь о текущих делах. Он просил показать ему сельскохозяйственные орудия, коровники, риги, смотрел и хвалил скот, иногда бросал какое-нибудь меткое замечание, которое выдавало в нем крестьянское происхождение. В каждом доме он непременно просил, чтобы ему представили детей, хвалил их старательность в учении катехизиса, а при случае выбирал мальчиков в министранты. Не отказывался он и от угощения, когда ему его предлагали.

– Это человек, который действительно знает толк в деле, – говорили люди после его посещения. – Только бы он был не таким требовательным на амвоне.

Разумеется, были и такие, кто старался поскорее сбежать через заднюю дверь, когда священник входил в дом. В трактирах «Дикий кабан» и «Муравей» с ним обошлись просто грубо. Ему было напрямую сказано, что он долго в Арсе не протянет и что он может не рассчитывать на то, что хозяева этих двух трактиров начнут ходить в храм, пока он будет метать громы и молнии на их заведения.

У Пертинана, хозяина «Серебряной розы», отец Вианней получил лучший прием, перешедший почти в дружбу. А Башелар, хозяин «Золотого оленя», признался позднее своим клиентам, что настоятель вовсе не такой плохой, как о нем рассказывают. Отец Вианней просил его только, чтобы он закрывал трактир на время воскресной Мессы и по вечерам закрывался вовремя. Тем не менее, трактирщик долго размышлял, прежде чем согласился на это.

Однако другой его поступок значительно испортил впечатление, оставшееся после его посещений.

В пасхальном периоде он отправил из исповедальни без отпущения грехов многих кающихся, которым, очевидно, недоставало раскаяния и твердого решения больше не грешить. А когда он оставил без отпущения грехов нескольких детей, которые смеялись и разговаривали, ожидая исповеди, сделав им при этом строгое замечание, это известие разошлось по деревне, и многие родители были этим сильно обижены.

Иные, напротив, столкнулись в исповедальне с серьезностью и милосердием своего пастыря и были этим до глубины души растроганы, о чем потом всем рассказывали.

Вскоре во всей деревне одни хвалили своего настоятеля, а другие его ругали. Но отца Вианнея это мало волновало. Когда как-то раз один священник спросил его, беспокоит ли его враждебность или признание со стороны прихожан, он с улыбкой ответил:

– Пойдите на кладбище и хвалите мертвых – они ничего не ответят; начните их ругать – результат будет тот же. Я стал буквально как один из жителей кладбища.

В конце концов, несколько месяцев спустя можно было сказать, что усилия его не были тщетными и что постепенно он начинает завоевывать территорию.

– Бог смирит тебя, Граппин! – повторял он. А этот «Граппин» был не кто иной как злой дух, объявивший настоятелю Арса беспощадную войну.

Дьявольский танец (1818)

Первого августа старый настоятель из Мизерье отправился в гости к своему собрату в Арс. Он очень удивился, застав в храме отца Вианнея одетого в малярский фартук, накинутый на сутану, с запачканными в краску лицом и руками. Он был настолько занят работой, что даже не заметил, как вошел отец Дюкре, пока Антуан Сенье, министрант и одновременно помощник «маляра», не потянул его за рукав и не указал на священника, стоявшего в дверях и с удивлением наблюдавшего всю эту картину.

– Что же вы такое делаете? – спросил, подходя ближе, настоятель Мизерье.

– Большой алтарь был уже слишком старым и трухлявым, – ответил отец Вианней. – Я попросил колесника Вершера, чтобы он заменил испорченные части. Он сделал это очень охотно и денег не взял. Но я не смог найти маляра.

– Вот поэтому мы сами красим, – с ликующим выражением объяснил министрант, размешивая в ведре краску.

– Видели бы вы свои лица! – рассмеялся отец Дюкре. – Вы как индейцы, пестро разукрашенные перед военным походом.

– Ничего, – ответил мальчик. – Отмоется.

– В это воскресенье будет праздник покровителя нашей церкви, святого Сикста, – сказал отец Вианней. – Я бы хотел, чтобы алтарь был красивым.

– Конечно, конечно, – ответил отец Дюкре. – Но вы прервите на минутку вашу работу и угостите старого настоятеля. Сегодня очень жарко, а дорога к вам не была легкой.

Отец Вианней отложил кисть и повел своего собрата в дом. В комнату, носившую громкое название «столовая», он принес из кухни старый, шатающийся стул.

– Если вы сядете осторожно, то он должен выдержать, – шутливо предупредил отец Вианней, а сам сел на табуретку, которая была еще в худшем состоянии.

– Божий человек, – обратился к отцу Жану настоятель Мизерье, – куда вы подевали всю ту прекрасную усадебную мебель? Можно подумать, что здесь поработал судебный исполнитель.

– Я очень редко бываю в доме, поэтому мне так много мебели не надо. Я прежде всего занимаюсь храмом.

– А где вы принимаете гостей?

– Каких гостей?

– Ведь на престольный праздник принято приглашать окрестных священников.

– Прекрасно! Будет праздничная Месса, после нее совершим красивую процессию.

– А потом мы пройдем в ваш дом и будем вашими гостями. Поэтому понадобится хотя бы самый скромный обед: суп, второе блюдо...

– Суп, второе блюдо!.. – простонал бедный настоятель.

– Да, да. Вы не можете нас от этого освободить. Это старый и прекрасный обычай.

– И все это должен приготовить я, у которого есть всего две хромоногих табуретки, – вздохнул отец Вианней.

– Помещица вам поможет, – подсказал отец Дюкре.

– Не знаю. Мне очень неловко. Как я могу теперь пойти и попросить ее об этом, когда я сам отослал ей всю мебель.

– Вы правы, – сказал немного погодя отец Жан, – есть в Арсе и добрые люди, и даже замечательные. Я был несправедлив к своим прихожанам.

– Вот, видите. Впредь будьте менее суровы к своей пастве. А в ближайшее воскресенье, вместо того чтобы метать громы и молнии с амвона, похвалите немного своих овечек. Вы увидите, что этим вы добьетесь больше, чем горькими упреками, которые потом обращаются в ругательства.

– Если бы я мог всегда хвалить!.. – вздохнул отец Вианней. – Как бы я хотел это делать! Но в приходе столько недостатков! Особенно сейчас, в летние месяцы. Даже в воскресенье люди с самого утра выходят в поле, а возчики поднимают на улице адский шум, словно это обычный будний день, а не день Господень. Кузнец во всю стучит по наковальне, а сапожник прибивает подметки. Даже женщины наводят в хозяйстве порядок, как будто они специально откладывали эту работу до воскресенья.

– Нарушение воскресенья – это грех, который встречается во всех деревнях, – сказал настоятель Мизерье с грустью. – С ним нужно бороться очень терпеливо.

– Терпеливо, терпеливо!.. Как я могу быть терпелив, когда вижу, что мой приход через это нарушение катится прямо в ад? Поверьте мне, дорогой отец, дьявол в Арсе спущен с цепи.

– Погодите, погодите! Не все так плохо! Не надо сразу высматривать дьявола там, где присутствует всего лишь человеческая слабость. В любом случае, пообещайте мне, что в ближайшее воскресенье вы будете держать себя в руках.

– В престольный праздник обещаю. Но я хотел бы уже пойти в храм, чтобы мальчишка случайно не запачкал мне весь алтарь.

– Простите меня, что помешал вам работать. Впрочем, моя миссия уже закончена.

Отец Вианней спешно вернулся в храм. Он должен был признать, что Синье младший не так плохо справился с заданием.

– Подумай только, – немного погодя прервал тишину работы отец Жан, – в это воскресенье окрестные священники приедут ко мне в гости. Понадобится суп и второе блюдо.

– О Боже! – воскликнул Антуан. – Ведь у вас нет даже ни одного порядочного стула. Священники будут сидеть на полу, что ли?

– Не знаю, что и делать, – вздохнул отец Вианней.

– Ладно, вы не волнуйтесь. Что-нибудь придумаем. Спустя два дня, благополучно закончив окраску алтаря, рано утром отец Вианней отправился в Лион, где купил две фигуры ангелов в стиле барокко. За день до этого он получил свое жалование и теперь чувствовал себя сказочно богатым. Решил он зайти и к мсье Жарико, который предложил ему переночевать у него.

Но отец Вианней отказался, объяснив, что совершенно не может оставить деревню без святой Мессы завтра утром. Поэтому, несмотря на беспощадную жару, ближе к вечеру он отправился в обратный путь.

Уже давно наступила ночь, когда страшно уставший, обливаясь потом, он добрался до дверей приходского дома. К своему великому удивлению он обнаружил, что в столовой горел свет. Войдя, он увидел большой стол, стоявший на огромном ковре, окруженный двенадцатью стульями. А в двух больших мягких креслах спали два мальчика.

– Что тут происходит? – спросил священник, разбудив их.

– Мы вас ждем, – пробормотал, протирая глаза, Антуан Сенье.

– Мы хотели посмотреть на ваше выражение лица, когда вы увидите, как обставлена столовая, – добавил сын трактирщика, Франсуа Пертинан.

– Что все это значит? – спросил священник.

– Это же для праздника... – живо ответил Антуан. – Вы загляните в кладовую.

– Откуда вы столько всего набрали?

– Мы собрали всех министрантов и притянули стулья, откуда только можно было. Эти два кресла – от мсье Манди, вот этот стул – от мсье и мадам Лассань, а вон то – от семьи Белье. Стол мы принесли от Андрэ Вершера. А помещица сказала, что она позаботится об обеде, – ответил Франсуа. – Ковер тоже оттуда.

Отец Вианней, изнуренный дорогой, упал в одно из кресел и вскоре заснул, хотя министранты еще продолжали рассказывать.

– Думаю, отец настоятель всю дорогу и туда, и обратно шел пешком, – шепнул своему приятелю Антуан.

– Наверное. Ботинки совсем искривились. Иди найди какое-нибудь покрывало.

Мальчишкам пришлось долго искать, прежде чем они нашли что-то, чем можно было бы накрыть крепко заснувшего священника. Затем они на цыпочках вышли из столовой.

К великой радости настоятеля Арса, храм в это праздничное воскресенье был переполнен. Все священники из соседних приходов, кто только был свободен, приехали на праздник, и потому Мессу можно было служить необычайно торжественно.

Радуясь всем сердцем, отец Вианней прочитал пламенную проповедь, в которой на этот раз речи не было ни о дьяволе, ни об аде. После святой Мессы на улицы деревни вышла процессия со Святыми Дарами. При случае можно заметить, что многие сразу же отошли и исчезли в четырех трактирах. Во главе процессии шли мсье Манди, советник Синье и старик Шафанжон. Отец Жан всего этого не видел, он глаз не отрывал от Спасителя, которого нес в серебряной монстранции.

– Благослови их, Господи, – непрерывно повторял он. – Благослови, Господи, мой приход.

Ко всеобщему удивлению в приходском доме священников ждал богато накрытый стол. Мадам Ренар с дочерью прислуживали за столом, а Франсуа Пертинан и Антуан Синье, скрывшись в кладовой, следили за снабжением.

Однако этот день, так прекрасно начатый, закончился весьма прискорбно для бедного настоятеля Арса. Сразу же после полудня недалеко от храма, на площади, украшенной гирляндами и бумажными фонариками, разместились музыканты. Хозяин «Муравья» позаботился об остальном. Под ореховыми деревьями он поставил столы и стулья, а так как стояла невыносимая жара, бочки с вином опустошались одна за другой.

Веселье началось со старых народных танцев, но вскоре их сменили другие, менее приличные. Вино ударило парням в голову, они начали покрикивать и двузначно шутить с девчатами, потом один за другим стали исчезать вместе со своими подругами.

Люди праздновали шесть дней. Шесть ночей дьявол бесчинствовал под ореховыми деревьями и погружал деревню в пьянство. А отец Вианней в это время переживал муки чистилища.

– Дьявол танцует в Арсе. Мой приход, танцуя, катится в ад, – говорил он.

А дьявольский танец неистовствовал. Трактирщики приходили на смену друг другу, так что крепкое красное вино лилось беспрерывно.

Настоятель же плакал над своей паствой, как некогда Спаситель над Иерусалимом.

В ближайшее воскресенье настоящий поток упреков обрушился на прихожан, слушавших священника с опущенными головами. Женщины рыдали, а мужчины сжимали кулаки. Немало нашлось и таких, кто демонстративно встал и вышел из храма, громко хлопнув дверью.

Еще никогда воскресная проповедь не вызывала такого отзвука в трактирах, хозяева которых снова здорово нажились.

В тот вечер настоятель Арса бичевал себя до крови, совершая покаяние за грехи своего прихода.

Ангел и дьявол (1818-1821)

Антуан Манди удивленно посмотрел на отца Вианнея, когда тот в один морозный вечер пришел к нему и, совершенно изможденный, тяжело опустился на стул.

– Что случилось? Вы плохо себя чувствуете?

– Не найдется ли у вас кусочка хлеба? – тихо попросил священник. – Я три дня ничего не ел.

Добрый хозяин, взволнованный до глубины души, позвал жену и попросил подать бедному настоятелю ужин.

– А что вы такого делали? – спросил он, когда священник после нескольких слов благодарности принялся за еду.

– Этого злого духа можно изгнать лишь постом и молитвой, – ответил священник, жуя хлеб.

– Не понимаю. Что вы этим хотите сказать?

– Я говорю о нем, о Граппине. Господь Иисус сказал в Евангелии, что его можно победить лишь постом и молитвой. Я хотел его изгнать, но он надо мной насмехается. И вот дочего дошло: я вынужден выпрашивать кусочек хлеба у своих добрых прихожан.

– Вы преувеличиваете, отец Жан.

– Дьявол тоже преувеличивает, – ответил подавленным голосом священник.

И тут он открыл свое сердце. Он говорил о страданиях последних недель, о беспокойстве и заботе о несчастном приходе, который, казалось, совсем продался дьяволу. Он говорил о нарушении воскресенья, о безумном веселье под ореховыми деревьями, об издевательском смехе танцующих, о пьяных дебошах в трактирах, о вечеринках на фермах, где происходили такие вещи, названия которых христианин даже не смеет произнести.

– Вы правы, отец, – ответил мсье Манди серьезно.– Нескромно живут люди в Арсе, нескромно... Эти вещи уже давно происходят в деревне. Но я должен сказать, что часто на эти гулянья к нам приходят люди из других деревень.

– Весь мой труд впустую, – ответил отец Вианней. – Я могу замучить себя. Что с того? Граппин сильнее меня.

– Я читал в катехизисе, что Господь Бог сильнее сатаны, – возразил Антуан Манди. – Впрочем, вы ошибаетесь, полагая, что ваш труд не дает никаких плодов. Зерно, брошенное вами на вверенную вам почву, прорастет, и во многих семьях даже уже проросло.

– Я сеятель, который сеет на каменистой почве.

– Но среди камней, отец Жан, уже вырос не один прекрасный колосок. И вы бы такие колоски вырастили, если бы грусть не закрывала вам глаза. Многие уже опомнились. Во многих домах снова начали вместе молиться, а матери лучше приглядывают за своими детьми. Вы должны вооружиться терпением.

– Терпением, терпением, – прервал его священник, всплескивая руками. – Как я могу быть терпелив, когда речь идет о бессмертных душах?

– Вы сын землепашца, – немного подумав, сказал мсье Манди. – У вашего отца есть виноградник, в котором и вы работали. Значит, вы хорошо знаете, в чем состоит работа виноградаря. Весь год нужно много работать. Несмотря на это, когда приходит осень, кажется, что труд был напрасным. Но все же виноградарь не теряет надежды. Он надеется, что следующий год будет хорошим. В конце концов Бог благословляет его труд, и виноградник приносит плод во сто крат. Вы тоже виноградарь, виноградарь Божий, и потому вам нужно терпение виноградаря. Для вас тоже наступит день, который принесет обильные плоды.

Священник долго сидел молча. Затем он поднял глаза на мсье Манди и сказал:

– Благодарю вас за добрые слова. И прошу вас не оставлять меня одного. Хорошие люди должны объединяться, чтобы помочь мне одержать победу над злом в нашем приходе. А потому помогайте мне, мсье Антуан, помогайте мне.

Это был поистине крик отчаяния, который запал глубоко в душу мсье Манди.

– В приходе существует Братство Святой Евхаристии, – сказал он, задумавшись. – Оно датируется 1727 годом, но со времен революции оно ушло в небытие. Однако есть несколько мужчин, которые к нему принадлежат. Это я, старик Шафанжон, Синье, Флери Трев и еще пару других. А может, вы бы попробовали оживить это старое братство? Чтобы наш приход смог духовно ожить, нужно, чтобы мужчины собирались вокруг дарохранительницы. С мужчин должно начаться обращение нашей деревни!!!

Отец Вианней, слушавший эти слова с возрастающим интересом, сперва молчал, потом встал и пожал мсье Манди руку:

– Вы правы, вы правы. Возрождение прихода должно начаться с мужчин. Конечно же, я хочу собрать их вокруг Святых Даров. Они помогут бедному настоятелю молитвой и благим примером. Братство Святой Евхаристии! – Священник сделал несколько шагов, потом остановился и продолжил: – Братство Святой Евхаристии! Благодарю вас, мсье Антуан! Вы укрепили не только мое тело, но и дух тоже. Да, и дух тоже.

В тот вечер отец Вианней вернулся домой ободренным. Однако прежде чем войти в дом, он зашел в храм, стал на колени перед дарохранительницей и попросил Божественного Учителя помочь ему осуществить план, предложенный прихожанином.

Священник сообщил о возрождении Братства во время проповеди в ближайшее же воскресенье. Сначала запись проходила медленно, но постепенно число членов Братства возрастало. Они взяли на себя обязательство по мере возможности каждый день проводить короткое поклонение Святым Дарам; заботились о порядке во время богослужений; опаздывающих и задерживающихся в дверях приглашали пройти дальше в храм и припоминали, чтобы на будущее они приходили на святую Мессу вовремя. Старались они и давать хороший пример.

Самым ревностным апостолом оказался старик Шафанжон. Долгими зимними вечерами он ходил по домам и уговаривал мужчин вступить в Братство. Многие насмехались над ним и, осыпая руганью, выкидывали за двери, но труды его не были совсем безрезультатными. Старик очень радовался, когда мог сообщить отцу настоятелю об очередных успехах.

С приходом весны отец Вианней заметил, что наступает и расцвет прихода. В этом году он хотел очень торжественно, с участием Братства, отметить праздник Пресвятого Тела и Крови Христа и начал готовиться к нему заранее. Он увеличил число министрантов, приложил много усилий, чтобы украсить храм, починить и обновить литургические облачения.

Вместе с помещицей он отправился в Лион, чтобы там купить новые литургические облачения. Но когда ему показывали богато вышитые орнаты, он лишь качал головой:

– Нет, нет. Они недостаточно красивы.

Продавцы не могли скрыть своего изумления, что даже самые красивые вещи не устраивали этого деревенского священника в потертой сутане. В конце концов, из всего множества прекрасных облачений он выбрал самый красивый орнат, но продавец назвал такую высокую цену, что отец Жан даже подскочил от удивления. Однако помещица великодушно раскрыла кошелек и оплатила счет.

У ювелира они купили массивную серебряную монстранцию с полумесяцем, выложенным драгоценными камнями.

Братство Святой Евхаристии занялось уборкой улицы и устройством алтарей. По предложению членов того же Братства женщины сплели венки и украсили дома цветами и флажками.

Наконец наступил долгожданный день. Под балдахином, который несли четверо членов Братства, шел отец Вианней, неся сверкающую монстранцию. За ним следовали со свечками в руках все члены Братства. Кроме них к процессии присоединилось всего несколько мужчин. Несмотря на это, Арс уже много лет не видел подобного торжества. Дрожащим от радости голосом настоятель при каждом алтаре пел «Tantum ergo» и благословлял деревню, вверяя Господу Иисусу все дома и их жителей.

– Вы не устали? – спросил его Антуан Сенье, когда они вернулись в ризницу. – Вам, наверно, непросто было в эту жару нести такую тяжелую монстранцию.

– Дитя мое, – ответил священник, – как я могу устать, неся Того, кто носит меня на своих руках?

После полудня настоятель пригласил к себе министрантов. Они могли вволю наесться в саду смородины и черешни.

– Здорово мы повеселились, – признался Франсуа Пертинан по возвращении домой. – Отец Жан играл с нами в прятки. У меня аж живот болит, столько я съел черешни и смородины.

– Я всегда говорил, что он умеет ладить с детьми, – сказал хозяин «Серебряной розы», играя в карты со своими постоянными клиентами. – Чтобы он еще на амвоне так не кипятился.

– Да, да. Вам, трактирщикам, достается немало, – язвительно заметил Перру. – В последний раз он назвал трактиры дьявольскими мастерскими и школами Люцифера.

– Он хочет нас по миру пустить, – бормотал Пертинан, разозлившись. – Нам, трактирщикам, с голоду умирать, что ли?

В этот самый момент Антуан Манди говорил отцу Вианнею:

– Видите, отец, дела в Арсе пошли уже лучше. Доставляете вы работы своему Граппину, и мне кажется, ему уже не до смеха.

– Я убежден, что у каждой деревни и города есть не только свой ангел-хранитель, но и свой дьявол. К Арсу, как мне кажется, прицепился наихудший из всех адских духов.

 

***

То лето принесло отцу Жану большое горе. Восьмого июля его вызвали к постели умирающего отца, и Матье Вианней закрыл глаза под благословляющим жестом сына.

Отец Жан не остался погостить в родном доме, и на следующий же день после похорон попрощался с братом Франсуа, у которого уже был крепкий, здоровый сынок, распрощался и с остальными членами семьи и родственниками и отправился обратно в свой приход.

С тех пор он каждый раз вспоминал в литургической молитве «Memento» о своих дорогих родителях, чей пример любви к Богу всегда стоял у него перед глазами.

Год постепенно приближался к концу. Настоятель Арса героически переносил различные жертвы и умерщвления плоти, а было время, когда он пробовал питаться одними овощами и травами, но вынужден был признать, что ему следует вернуться к картошке. Такая сильная требовательность к себе не могла не привести к печальным последствиям.

Зимой здоровье священника все больше ухудшалось и не переставало беспокоить добрых прихожан. В конце концов, настоятель заболел. Высокая температура целыми ночами не давала ему заснуть и отдохнуть на убогой постели. Вдобавок ко всему, его схватила рожа и ревматизм, и потому он вынужден был перебраться из подвала. Но вместо того чтобы вернуться в спальню, он перенес свою постель на чердак и устроился на полу, положив под голову полено.

Задолго до рассвета он вставал со своей убогой подстилки, зажигал лампу и шел в храм, где, стоя на коленях перед дарохранительницей, проводил остаток ночи.

Старый настоятель Мизерье очень беспокоился по поводу ухудшения здоровья отца Жана. Видя, что его замечания не имеют никакого результата, он пошел к декану в Треву, который в свою очередь передал дело епископу.

– Он совсем испортит себе здоровье, – писал священник управляющему епархией. – Может, он и святой, но рассудительности у него не больше, чем у ребенка.

– Вы правы, – писал в ответ отец Курбон. – У меня создается впечатление, что Арс не заслуживает такого настоятеля. Поэтому я поищу для него другое место.

Незадолго перед Пасхой отец Вианней получил новое назначение в Саль в департаменте Божоле. Чистый воздух этой деревни, построенной на склоне холма, должен был вернуть больному силы.

– Да будет воля Божья! – вздохнул настоятель Арса и сразу начал готовиться к переезду, даже не попрощавшись с прихожанами.

Когда два министранта, Антуан Сенье и Франсуа Пертинан, выходили утром из ризницы, они увидели, как несколько человек из соседней деревни грузили на телегу вещи настоятеля.

– Что это значит?

– Сейчас увидите, – ответил один из них. – Ваш настоятель уезжает отсюда.

– Уезжает? Но куда?

– В Саль, около Божоле. Вы ему причинили столько неприятностей, что он в Арсе больше оставаться не может.

Они одним прыжком вернулись в ризницу, где священник прятал в шкаф литургические облачения.

– Вы уезжаете? – спросили они недоуменно.

– Да. Меня назначили в другой приход, – ответил отец Вианней, улыбаясь.

– Мы этого не допустим, – решительно воскликнул сын трактирщика.

– В Лионе вашего мнения спрашивать не будут. Я должен слушаться, вы тоже должны быть послушны приказу. Наверняка вместо меня вы получите лучшего настоятеля.

– Лучшего не существует, – запротестовал Антуан. – Посмотрим, удастся ли вам уехать.

– Сейчас увидите. Думаю, что мое старье уже закончили грузить.

– Мы распряжем лошадей, – крикнул Пертинан.

– Успокойся. Твой отец будет очень рад моему отъезду, как и большинство людей в Арсе.

Оба министранта выбежали из ризницы, чтобы поднять тревогу во всей деревне. Но когда они вернулись с мсье Манди и некоторыми другими мужчинами, за которыми им пришлось бегать на поле, настоятеля и телеги уже не было.

– Чтоб эта телега перевернулась вместе с лошадьми! – не очень красиво пожелал Антуан Сенье.

Узнав об отъезде настоятеля, вся деревня вскипела. Мужчины и женщины собирались группками на улице, и на лицах у многих из них было написано недоумение. Хозяин «Муравья» пытался убеждать, что хорошо, что так случилось, и что отъезд настоятеля вернет, наконец, деревне спокойствие. Но люди быстро закрыли ему рот, заявив, что настоятель был прав, ругая трактиры, где происходили неприличные вещи, а особенно в «Муравье».

Трактирщик возмущался, и ссора непременно перешла бы в драку, если бы не вмешался мсье Манди, призывая людей к благоразумию. Впрочем, казалось, все вдруг начали сожалеть об отъезде отца Вианнея. Многие теперь раскаивались, что прежде бурно выступали против него, и уже не выносили, когда кто-то говорил о нем плохо. Дети, особенно те, кто готовился к Первому Причастию, плакали. Катрин Лассань громко рыдала, даже сердце сжималось при одном ее виде.

В усадьбе тоже воцарилось недоумение, когда глава коммуны сообщил об отъезде настоятеля.

– Нужно немедленно ехать в Лион, – решила помещица. Она сразу же велела запрягать лошадей и взяла с собой в повозку мсье Манди и советника Мишеля Синье.

Целый день Арс гудел, словно улей. Повсюду шло обсуждение этого события. В трактирах в адрес уехавшего священника было послано еще не одно ругательство. Однако публично выступать против него не смели даже самые горячие головы, и посетители покидали трактиры раньше обычного.

Но шумнее всех вели себя министранты. Они хотели вернуть своего доброго священника и угрожали устроить голодовку. Курии в Лионе придется уступить.

Вечером Антуан Синье и Франсуа Пертинан грустно слонялись по деревне, как вдруг услышали на дороге скрип телеги.

– Ведь это же... – произнес, сжимая приятеля за плечо, Франсуа, – это...

– Конечно, это подвода, что перевозила отца Жана, – радостно воскликнул Антуан. И сбросив лапти, они оба кинулись ей навстречу.

– Это они! – крикнул малыш Синье, увидев отца Вианнея, сидящего подле возчика.

– Да, это я. Вам придется терпеть меня в Арсе еще два или три дня. Паромщик не хотел перевезти телегу.

– Паромщик – мудрейший человек на земле, – воскликнул Франсуа ликующе. Тем временем другие мальчики присоединились к первым, так что их образовалась целая куча, и они, прыгая и танцуя, проводили священника домой.

Оказалось, что вода в Соне поднялась настолько, что паромщик не согласился переправить телегу на другой берег.

Мальчишки с радостью взялись разгружать подводу и заносить вещи назад в приходской дом. Потом они побежали в храм и ударили в колокол.

Вскоре весь приход собрался вокруг настоятеля, стоявшего на коленях перед алтарем. Поэтому он решил подняться на амвон и рассказать о том, что произошло.

– А теперь давайте вместе прочтем вечерние молитвы, – сказал он, окончив рассказ.

В ризнице Антуан Синье поведал священнику о том, что его отец с мсье Манди и помещицей поехали в Лион.

– Мы не хотим, чтобы вы уезжали.

– Они ничего не добьются, – вздохнул священник, который во время пути понял, как сильно он полюбил свой приход.

На следующее утро мсье Манди пришел к настоятелю домой и сообщил, что управляющий епархией аннулировал перевод отца Вианнея в Саль.

– Он может оставаться в Арсе, сколько захочет, сказал он нам. Он только потребовал, чтобы мы исполнили одно обещание.

– Какое?

– Впредь следить за тем, чтобы вы лучше заботились о своем здоровье. Больные священники, сказал он, не могут служить епархии.

– Да. Думаю, в некоторых вещах мне придется изменить свой образ жизни, – ответил отец Вианней, вздыхая.

– При случае, – сказал мсье Манди, пожимая руку священника, – вы могли убедиться, как сильно ваша паства любит вас. Абсолютное большинство прихожан искренне сожалели о вашем отъезде. С этого момента многое в Арсе изменится, вот увидите.

И действительно, священник чувствовал, что доверие прихожан к нему все возрастает. Чтобы крепче связать своего пастыря с деревней, люди тайно начали добиваться того, чтобы Арс стал независимым приходом. С согласия помещицы и ее брата мсье Манди составил соответствующую просьбу в архиепископскую курию и королю Людовику XVIII следующего содержания: «Жители Арса, – писал он, – с заботой о вере, добрых нравах и религиозности просят о священнике, гарантируя ему содержание. Нынешний священнослужитель – человек необычайно добродетельный и уже многое сделал для коммуны и всей окрестности. К несчастью, это добро может быть разрушено, если этот пастырь будет переведен из нашего прихода. По этой причине нижеподписавшиеся горячо просят об образовании самостоятельного прихода в нашей коммуне».

20 июля 1821 года это прошение было принято, и силой королевского указа в Арсе был создан свой приход.

Это был воистину счастливый день. Ангел-Хранитель Арса торжествовал над сатаной. Однако Граппин более решительно, чем когда-либо, был настроен продолжать борьбу за эту деревню.

Дурак или святой (1822)

Не успели петухи сообщить о наступлении нового дня, как все двери открылись и выпустили детей, поспешно направившихся гурьбой к храму, где их ждал отец Вианней.

– Почему ты уже не носишь жабо? – спросила Катрин Лассань у своей подруги Жанны Ларде, красивой девочки, любившей красиво одеваться.

– Потому что мне оно уже не нравится, – ответила та, качая головкой.

– Я тебя не понимаю, – сказала Катрин. – Ведь оно тебе так шло.

– А я знаю, почему она его не носит, – вмешался двенадцатилетний Бернар Трев.

– Не говори! – умоляла Жанна Ларде, краснея.

– А вот и скажу. Было это так. В прошлый раз отец Жан спросил ее, не продала ли бы она ему свое жабо, и сказал, что даст ей за него один франк. А когда Жанна поинтересовалась, что он с этим жабо хочет сделать, отец настоятель ответил ей: «Я хочу надеть его своему коту». Вот что я слышал.

– Как это подло с твоей стороны, – расплакалась девочка от стыда и злости. – А я тоже про тебя что-то знаю.

– Ну, и что же?

– Ты воровал яблоки у отца Жанна в саду. Я хорошо видела, как ты прыгал через забор и набивал карманы. Отец настоятель тоже тебя видел, он как раз стоял у окна.

– Он меня видел? – ужаснулся воришка и побледнел.

– Очень нехорошо красть яблоки у настоятеля, – сказал Пьер Манди, презрительно плюя далеко на дорогу. – Ведь у вас своих яблок в саду хватает.

Да, но приходские вкуснее, а отец Жан их все равно не ест, – ответил Бернар в свое оправдание.

– Воровство – это грех, а вор – негодяй, – заявил Пьер.

– Воровать яблоки не большой грех, – ответил Трев младший. – Это и вовсе не воровство. Когда мой папа был маленьким, он всегда воровал яблоки в приходском саду. Он мне сам рассказывал.

– Значит, твой папа такой же вор, как и ты.

– А ну-ка повтори, – крикнул Бернар, хватаясь за лапоть. Пьер схватил такое же оружие, и дело дошло бы до драки, если бы не вмешался Антуан Синье:

– Посмотрите, вон там! Отец настоятель рубит деревья в саду, – закричал он. Действительно, из-за ограды доносился стук топора. Несколько деревьев уже лежали на земле, а Борден, которого в деревне считали дураком, приготовился рубить самые красивые яблони.

– Что ты делаешь, Борден? – крикнул Антуан со злостью.

– Ты же видишь. Я вырубаю настоятелю деревья.

– Кто тебе позволил?

– Кто позволил? – повторил идиот, дурацки хихикая. – А кто же, как не настоятель. Он дал мне за это четыре франка.

– Подожди минуту! – и Антуан Синье побежал в ризницу, где отец Вианней ожидал детей, которые должны были прийти на урок религии.

– Борден, этот дурак, рубит у вас все деревья. Он говорит, что это вы попросили его об этом, – кричал мальчишка, трясясь от возбуждения.

– Да, это я попросил, – спокойно ответил священник. – Эти деревья заслуживают это, поскольку они искусили бедного мальчика на воровство.

Все взгляды обратились на Бенедикта Трева, напрасно старавшегося спрятаться за широкими плечами Пьера Манди.

– Да, я знаю, что для вас яблоко на весах справедливости много не весит. Но вы забываете о том, что один плод изгнал людей из рая и лишил их Божьей любви.

Но чтобы вырубать все деревья!.. – воскликнул Антуан, сжимая кулаки, в то время как остальные недоуменно качали головами.

– Значит, это был смертный грех? – промолвил воришка.

– Нет. Это был повседневный грех. Но после смертного греха грех повседневный является самым большим несчастьем, какое только может с нами случиться. Он хуже всех бед на свете, он даже хуже смерти. По сравнению с ним, что значат несколько яблонь? Я велел их срубить, чтобы они никого не искушали.

– А сада не жалко? – неуверенно спросила Катрин Лассань.

– Жалко, конечно, но не очень. Это был красивый сад, в нем было много хороших деревьев, но меня гораздо больше печалит опустошение, которое оставляет в душе ребенка даже самый маленький грех. Мне больше жаль того дерева, к корням которого из-за греха Бог прикладывает свою секиру. Неужели я должен ждать, когда это дерево будет срублено и брошено в огонь? Но хватит об этом. Перейдем к уроку. Стефан Перру, скажи мне, какими словами Господь Иисус установил таинство Евхаристии?

Стефан был уже большим, рослым детиной четырнадцати лет. Умом он не отличался и учился тоже неохотно. И на этот раз он не знал, что ответить, и лишь пробормотал несколько невнятных слов.

– Стефан, Стефан, – сказал священник, качая головой, – если ты не возьмешься за учебу, я не смогу допустить тебя к первому Святому Причастию, как бы мне горестно ни было от одной мысли, что Господу Иисусу придется тебя так долго ждать.

Лентяй со стыда повесил голову. Антуан Живр, пастушок, который показал новому настоятелю дорогу в Арс, справлялся немного лучше. У Синье младшего тоже не все шло гладко. Он все еще думал о яблонях в саду священника.

Разумеется, лучше всех отвечали девочки. Конечно же, Катрин Лассань дала правильные ответы на все вопросы.

После урока на улице разгорелась драка. Главной жертвой стал воришка яблок. С окровавленным носом, с шишками и синяками на голове, с растоптанным лаптем он, в конце концов, убежал домой. Тут ему добавила мама, которой он был вынужден рассказать обо всем, что произошло. Мадам Трев была женщиной честной во всех отношениях. Она произвела на свет пятнадцать детей и воспитывала их в большой строгости.

К счастью, вмешался отец и избавил сына от новой порции битья.

– В конце концов, это ты виноват, – заявила жена, когда мальчишка выскользнул из дому. – Бернар только подражал тому, о чем ты рассказывал ему из своего детства.

– Да, но настоятель – дурак, раз приказал вырубить свои прекрасные деревья. В мое время настоятель так не поступил. Он пару раз прилично стеганул меня розгами, что в данном случае мне кажется более разумным.

– Наш настоятель не дурак, он святой.

– Это одно и то же, – пробормотал себе под нос Флери Трев. Не один он считал отца Вианнея дураком. «Говорит, что он сын крестьянина, а приказал вырубить такие прекрасные деревья. Настоящий крестьянин никогда ничего подобного не сделал бы», – повторяли во многих домах. Событие это пришлось весьма на руку трактирщикам.

– Я всегда говорил, – злорадствовал хозяин «Муравья», – что у нашего настоятеля определенно что-то с головой. Такого человека, который в самый сезон приказал вырубить деревья, надо было бы в сумасшедший дом отправить. Только безумец мог так поступить.

– Впрочем, во всей деревне только такой полоумный как Борден мог взяться за такое задание, – повторяли посетители. – Борден и Вианней – два сапога пара. Вопрос только, кто из них дурнее.

Даже те прихожане, кто хорошо относился к отцу Жану, не могли понять своего пастыря. Отец Дюкре, придя в Арс навестить своего собрата, сказал, качая головой:

Плохо вы сделали. Ни один крестьянин никогда не поймет, как можно рубить фруктовые деревья. Что до меня, то мне кажется, что это был больший грех, чем воровство яблок.

– Вы действительно так думаете? – изумленно спросил отец Вианней. – Я сделал это, чтобы не допустить новых грехов.

– Но ведь вы могли достичь того же результата, например, вывесив на заборе объявление такого рода: «Я разрешаю всем детям и другим желающим брать из моего сада столько фруктов, сколько им захочется». Таким образом вы бы и деревья охранили, и никто не смог бы вас обворовывать.

– Это действительно было бы хорошим решением. Жаль, что я не подумал об этом. Я действительно дурак, – добавил отец Вианней, опустив голову.

Во всей округе смеялись над глупостью настоятеля из Арса. Даже священники, собравшись, подшучивали над поступком отца Вианнея.

– Добрый отец Вианней руководствуется логикой святых, – сказал отец декан из Треву. – В наше время эта логика кажется безумством. Но давайте оставим суд об этом Господу Богу.

– Вы всегда должны размахивать топором, отец Жан? – спросила помещица. – Вы слишком категоричны не только в саду, но и на амвоне. Вы правильно делаете, что боретесь с неприличными танцами. Я их тоже осуждаю, как и вы. Но в прошлое воскресенье вы в своей проповеди перешли всякую меру. В следующее воскресенье мы устраиваем бал у нас в усадьбе. Приедет мой брат, граф Франсуа. Были приглашены и семья Сибен и Вальбрез.

– Значит, вы будете танцевать? – с горечью в голосе спросил отец Вианней.

– Конечно, но очень достойно. Я лично прослежу, чтобы все себя вели прилично.

– Разве можно танцевать прилично? Раз я запретил танцевать людям в деревне, я не могу позволить это в усадьбе. И потому я прошу вас отказаться от такого рода развлечений. Кстати, кто эта дама с таким нескромным декольте? – спросил вдруг священник, указывая на один из портретов в галерее предков.

– Это графиня Амелия де Гаре. Она жила во времена Людовика XIV и была придворной дамой.

– Ваша графиня открыла шею так, как будто приготовила ее под топор палача, – отрезал настоятель.

– В то время была такая мода, – ответила помещица с улыбкой.

– Вам следует повесить на стенах другие картины вместо этих декольтированных дам, – сказал на прощанье отец Вианней.

Добрая помещица проводила священника глазами, кивая головой. Затем она позвала слугу и сказала:

– Прошу снять эту картину и занести ее на чердак.

В следующее воскресенье отец Вианней еще раз в сильных словах осудил танцы, поскольку прихожане не хотели от них отказываться.

– Видите ли, мои дорогие, те, кто хочет танцевать, оставляют у дверей своего ангела-хранителя и входят в зал с бесом. В танцевальном зале столько же бесов, сколько танцующих. Но послушайте, что объявил Бог устами пророка: «Дети мира сего развлекаются под звуки музыкальных инструментов, и вот вскоре они уже в аду». И потому нужно совсем потерять голову, чтобы пойти танцевать, зная, что танцы ведут в ад. Я видел старика в очках, как он, опираясь на трость, шел на бал. Я видел женщину, как она шла посмотреть на танцующих, неся на руке одного ребенка, а другого ведя за руку. И я говорил себе: все эти люди пойдут в ад. Танцы – это мерзость пред очами Бога, где бы они ни проходили: под ореховыми деревьями, в трактире или в усадьбе.

При этих словах сотни глаз обратились на господскую скамью, где в тот день вместе с помещицей сидел ее брат и целый ряд приглашенных дворян. Графиня Анна де Гаре прикусила губу. Некоторые ее родственники приняли обиженное выражение лица. Один граф как-то странно улыбался.

После Мессы проповедь раскритиковали в трактирах. Конечно, настоятелем были недовольны, однако некоторые говорили:

– Смелости у него хватает. Он не щадит ни мужиков, ни дворянство.

– Вот теперь, – злорадно заметил хозяин «Муравья», – аристократы больше не откроют перед ним кошелька.

– Это просто неслыханно, что сегодня позволил себе ваш настоятель, – возмущалась графиня Кристина де Сибен. – Он о танцах имеет лишь самое примитивное мужицкое представление. Стоило сразу говорить о дьяволе и аде?

– В любом случае, он не стал чрезмерно деликатничать, чтобы сказать то, что должен был сказать, – прервал ее граф Франсуа, улыбаясь. – Признаюсь, что этот человек мне импонирует.

– Если хочешь, можешь стать на сторону этого сумасброда. В любом случае мы не откажемся от развлечений. Хорошо бы выглядело, если бы какой-то деревенский настоятель диктовал свои законы в поместье.

– Вы ошибаетесь, дорогая Кристина, – ответил с улыбкой граф де Гаре. – Отец настоятель совершенно прав. Мы не станем показывать дурной пример добрым жителям Арса. Бала не будет. Мы должны быть счастливы, что имеем настоятеля, который так заботится о спасении наших душ. Это настоящий человек. Сегодня вечером я хочу пригласить его к нам.

Когда старик Сен-Фиал принес приглашение от графа, отец Вианней недоверчиво спросил:

– А танцевать будут?

– Нет, отец Жан. Музыкантам заплатили и отправили домой.

– Хорошо, в таком случае я пойду.

Граф необычайно радушно приветствовал священника, явившегося в своей вытертой сутане.

– А что, ту благородную даму похитил палач? – спросил отец Вианней, видя пустое место в галерее портретов.

– У нее горло заболело, – смеясь, ответил граф, которому сестра рассказала, как настоятель возмутился декольтированным портретом.

– Я не удивляюсь.

– Вы мне очень нравитесь, отец Жан, – продолжал дворянин. – Я предпочитаю ваши простые, но верные слова слащавым комплиментам секуляризованных столичных проповедников. Вы бы не хотели второй колокол для храма? Кажется, в колокольне бы нашлось еще место?

– Новый колокол? Ну, конечно! – обрадовался священник. – Я посвящу его Матери Божьей Розария. Я хотел его купить за свои деньги, но кошелек мой пуст.

– Тогда закажите его, а я за него расплачусь.

– Разве вы не злитесь на то, что я сказал сегодня утром? – неуверенно спросил священник.

– А вы в этом раскаиваетесь?

– Ни капельки! Я ведь не могу раскаиваться ни в одном слове, которое мне продиктовала совесть.

– Очень правильно. Это мне нравится. Я еще прикажу послать вам зайца.

– Давайте остановимся на колоколе. Я терпеть не могу жареной зайчатины.

В праздник Матери Божьей Розария впервые зазвонил новый колокол, и с тех пор в каждое воскресенье был слышен его звон, несущийся над домами деревни.

– В своей простоватости он отважился сказать правду даже помещикам, – сказал на ближайшем собрании священников настоятель Савинье, – и будто в награду за это получил в подарок новый колокол. Честное слово, я ничего в этом не понимаю.

– По-видимому, граф одаряет его свободой, которой пользуются шуты, – заявил настоятель Монмерля.

– А мне кажется, он скорее ценит свойственную святым искренность, – ответил отец Дюкре.

– Несомненно, добрый отец Вианней переходит меру, – сказал в свою очередь отец декан из Треву. – Я тоже не могу согласиться со всем, что он говорит. Но мне кажется, что он своей грубой искренностью добивается большего, чем мы своим стремлением все примирить и склонностью к компромиссам. Ведь в Арсе многое изменилось к лучшему.

– Быть может, решительность иногда лучше осмотрительности, – задумчивым тоном закончил настоятель Мизерье.

Дьявол злится (1823-1824)

Морозным декабрьским утром 1823 года отец Жан-Мария Вианней стоял на коленях в боковой часовне, которую недавно построил в честь своего покровителя по миропомазанию. С собой у него была дорожная сума, поскольку прямо отсюда он отправлялся в Монмерль, чтобы помогать там в проведении приходской миссии. На это время в Арсе его должен был заменить священник из Савинье.

Отец Жан не отрывал взгляда от образа Предтечи Христа, над которым виднелась сделанная золотыми буквами надпись: «Его голова стала платой за танец». Он тоже, бедный настоятель из Арса, уже не раз едва не лишился головы из-за любви прихожан к танцам. Пять лет, минувшие с момента его прибытия в эту деревню, не принесли значительных перемен к лучшему в этом отношении. Однако сегодня другие заботы побудили его с детской простотой открыть свое сердце перед святым покровителем.

– Ты, наверно, улыбаешься в небесной славе, ты, наверно, любуешься прекрасной часовенкой, которую я тебе построил. Но, похоже, ты не отдаешь себе отчета в том, что до сих пор я заплатил лишь каменщику и маляру, а твой алтарь, увы, еще не оплачен. И бедный настоятель Арса должен избегать встречи со столяром, который этот алтарь сделал, как разбойник избегает встречи с жандармами. Ведь это ты сказал, что каждая гора и холм понизятся, а каждый дол наполнится. Ведь ты запросто мог бы помочь мне понизить гору моих забот и наполнить дол моих долгов. Разве не стыдно так царствовать с алтаря, за который столяр не получил ни одного франка? Помоги мне, а я буду благодарен тебе до конца своей жизни.

Но святой, казалось, продолжал улыбаться, не очень-то обращая внимание на трудности своего благочестивого почитателя. Наконец священник, тяжело вздыхая, поднялся и вышел из храма. В дверях он встретил Катрин Лассань, к тому времени уже ставшей красивой взрослой девушкой.

– Дитя мое, ты должна сменить меня у алтаря святого Иоанна Крестителя. У меня из-за него столько проблем.

– Я знаю. Столяр ругается на вас во всех трактирах из-за того, что не получил платы за работу. Я буду молиться вместе с вами.

– Молись, молись, дитя мое! А пока оставайся с Богом. Я вернусь через десять дней.

И с озабоченным выражением лица он отправился в путь. С гор дул морозный, ледяной ветер. Священнику, не имевшему пальто, стало очень холодно, но он был настолько поглощен мыслями, что не обращал на это внимания.

Очевидно, многое в приходе изменилось к лучшему. Трактирщики жаловались, что их заведения все больше пустели. Уже почти ни в одном доме не работали в воскресенье. Все больше мужчин записывалось в Братство Святой Евхаристии, женщины и девушки дружно вступали в Братство Святого Розария. А самое главное, люди стали участвовать в святой Мессе. Много людей приходило и на вечерние молитвы, которые отец Вианней читал вместе с прихожанами.

Но танцы, танцы – с ними было по-прежнему! Ни проповеди, ни молитвы, ни даже суровые умерщвления, каким он себя подвергал, казалось, не приносили никакого результата. Танцы были последним козырем, который Граппин держал в своих грязных дьявольских лапах.

Жители Арса с усмешкой читали надпись на своде часовни и продолжали танцевать.

– Ну, Граппин, я все равно не уступлю. Не уступлю, пока демон танцев не покинет Арс. Лишь бы только столяр не заставил меня танцевать иначе!

Бедный настоятель знал, что этот человек, плохо относившийся к религии, наговаривал на него в трактирах и угрожал подать жалобу в епископальный суд. Он должен ему пятьдесят франков. Но где их взять? Конечно, брат Франсуа после смерти отца присылает ему, как часть наследства, триста франков в год. Но эта сумма вместе со скромным жалованием настоятеля уже была отдана на оплату работы каменщика. Что будет? Деньги наверняка не свалятся с неба.

Тем временем начался снег, и такой сильный, что дороги не было видно и на шаг. Отец Вианней с трудом продвигался вперед, спотыкаясь о камни и груды замерзшей земли. Погруженный в свои размышления, он не обращал внимания на дорогу, и, видимо, поэтому свернул с правильного пути. Он уже не знал, где находится. Чтобы сократить путь, он хотел пройти напрямик, через поля, и вот теперь он шел вслепую по распаханной земле.

– Мой святой Ангел-Хранитель, поспеши мне на помощь, – горячо повторял священник. Но проходили часы, и он начал опасаться, не ходит ли он по кругу. День уже начал склоняться к закату. Вот-вот стемнеет, и дороги вообще не будет видно.

Его уже давно ждут в Монмерле, а он даже не знает, в какую сторону ему нужно идти. Отец Вианней подумал о святом Франсуа Режи, тоже когда-то потерявшемся в снежной буре, и всей душой начал призывать его на помощь.

Тем временем исчезло последнее сияние дня. На черном небе не светила ни одна звездочка. Вдали он услышал звон колоколов и старался идти в том направлении. Наконец он почувствовал под ногами тропинку и решил идти по ней дальше.

Но вскоре у него потемнело в глазах, он сделал еще несколько неуверенных шагов, споткнулся, поднялся, снова споткнулся и рухнул во весь рост на землю, совершенно обессилевший. Он потерял сознание, и вскоре его засыпал снег.

Придя в себя, отец Жан обнаружил, что лежит в чьей-то кровати. Возле него стоял настоятель Монмерля и говорил:

– Хорошенькие же подарочки вы нам подкидываете, мой дорогой друг! Если бы люди не нашли вас случайно под снегом, мы бы сейчас пели «Requiem» за упокой вашей души.

– Это святой Франсуа Режи пришел мне на помощь, – простонал отец Вианней. – Я в приходском доме?

– Нет, отец, там все комнаты заняты. Вас приняла почтенная мадам Мондезер, на улице Минимитов. Она о вас позаботится. Понятное дело, нам придется проводить миссию без вас. Но вот и ваша сиделка.

Старая женщина вошла озабоченная, но как только она увидела, что ее гость пришел в себя, ее лицо тотчас же осветила улыбка.

– Я сейчас заварю сирени. Она вызовет обильный пот и поставит вас на ноги.

Местный настоятель вернулся к своим срочным делам. А когда добрая старушка вошла со своим наваром, священник уже спал глубоким сном. Будить его она не захотела.

Каким же было удивление настоятеля Монтмерля, когда на следующее утро он увидел, как в храм вошел отец Вианней и, как ни в чем не бывало, спросил, что он должен делать.

– Я знаю, что опоздал на целый час, но почтенная мадам Мондезер меня не разбудила.

– Вам бы следовало оставаться в постели. Еще, чего доброго, заболеете хуже прежнего.

– Ничего подобного! Я хочу служить святую Мессу, произнести проповедь и исповедовать, – с улыбкой ответил отец Вианней. – Не беспокойтесь обо мне, прошу вас.

По деревне быстро разнеслось известие о том, что настоятеля из Арса нашли полузамерзшим в снегу. Прихожане с необычайным волнением слушали проповеди этого мужественного священника, чья речь была исполнена огня и силы. Когда он говорил, храм всегда была заполнен, а люди даже не смели дышать, ловя каждое его слово.

– Удивительно, – сказал в приходском доме один из миссионеров. – Он говорит просто как ребенок. Если бы кто-то из нас говорил те же самые слова, они наверняка не имели бы такого воздействия. Его же все – и мужчины, и женщины – слушают затаив дыхание, а многие даже со слезами на глазах.

– Потому что он святой, – ответил отец декан из Треву. – В моем приходе его принимали точно так же.

– Но почему он не ест вместе с нами? – спросил кто-то из священников.

– Им занимается мадам Мондезер, – ответил настоятель Монмерля.

В свою очередь мадам Мондезер была уверена, что ее гость ест в доме священника, потому что у нее он появлялся лишь на несколько минут около полудня, а потом сразу уходил. Ее только удивило, что отец Вианней в первый же день попросил ее приготовить ему горшок картошки.

Во время последних дней миссии настоятель Арса до поздней ночи оставался в исповедальне, потому что почти весь приход хотел исповедоваться именно у этого благочестивого священника.

– Когда наш сосед из Арса приходит на миссию, мы остаемся без работы, – заметил отец декан из Треву. Несмотря на это, некоторые священники не могли избавиться от своего рода ревности и относились к отцу Жану без особого радушия.

Однако настоятель Монмерля был очень доволен и при прощании очень сердечно благодарил отца Вианнея.

– К сожалению, я не могу вам дать никакой платы, ведь мой приход очень бедный. Но у меня есть очень хорошие штаны из красивого вельвета. Мне они немного тесны, а вам будут как раз в пору.

Отец Жан принял подарок нерешительно, но все же надел новые штаны, а свои, совсем вытертые, вложил в суму. В своей глубокой скромности он не дал знать, что вместо штанов предпочел бы несколько франков.

Настоятель Монмерля пошел на улицу Минимитов, чтобы поблагодарить почтенную мадам Мондезер за то, что оказала отцу Вианнею радушный прием.

– Вы, должно быть, хорошо его кормили, раз он ни разу не поел вместе с нами.

– Как это? Ведь он и у меня не ел. Он попросил только горшок картошки, – удивленно ответила женщина. – Но... я совсем забыла об этом горшке.

Она пошла в гостиную и нашла за печкой пустой горшок.

– О Боже! Так он все это время питался только картошкой, – воскликнула она, падая на стул.

Примерно в то же самое время отец Вианней встретил на дороге замерзшего бродягу. И штаны настоятеля Монмерля постигла та же участь, что и штаны, подаренные несколько лет назад купцом из Лиона, мсье Жарико. Он снял их за кустами и вместо них надел свои старые вытертые штаны, а бродяга надел на себя прекрасный лионский вельвет. Священник подумал тогда о словах, произнесенных Предтечей Христа на берегу Иордана: У кого две одежды, пусть отдаст одну тому, у кого нет ни одной.

– То же касается и штанов, – улыбаясь, сказал сам себе отец Вианней. – Но взамен этого, великий святой Иоанн Креститель, ты помоги мне заплатить столяру.

Увидев покрытые снегом крыши домов и церковных башен Арса, бедный священник тяжело вздохнул. А вдруг возле приходского дома стоит столяр со счетом? Но едва он сделал несколько шагов по деревенской улице, как к нему подошла какая-то по-местному одетая незнакомка и спросила:

– Вы настоятель Арса?

– Да, это я, – ответил отец Вианней, и к его огромному удивлению, женщина вынула из сумки конверт и сказала:

– Возьмите это для какой-нибудь благой цели.

Не успел бедный священник произнести и пару слов благодарности, как дама села в ожидавшую ее на обочине повозку и уехала. Открыв конверт, он увидел, что в нем было шесть стофранковых банкнот.

– О Боже! Как быстро пришла помощь... – вымолвил он и, не медля ни минуты, побежал в храм, чтобы поблагодарить своего покровителя.

Столяр был очень доволен, когда настоятель отсчитал ему всю причитавшуюся за работу сумму.

– Но, отец Жан, не было необходимости так спешить. Я прекрасно знал, что могу на вас рассчитывать.

– Мне кажется, до этого я слышал иную песню, – ответил настоятель с улыбкой. – Но смотрите, не спустите все это в трактире.

– Не волнуйтесь. Мне семь ртов кормить надо.

– Тем более мне жаль, что я не мог заплатить вам раньше. Тем временем в голове священника зрели новые планы. До сих пор в деревне не было школы в подлинном значении этого слова. Только зимой здесь был какой-то учитель, учивший вместе девочек и мальчиков читать, писать и считать. Заботливому отцу Жану очень не нравилось это общее обучение. Кроме того, девочкам нужны знания иного рода, чтобы когда-то они смогли стать хорошими хозяйками.

– Я должен основать школу для девочек, – решил настоятель, и сразу же взялся за поиски соответствующего помещения. Он нашел его непосредственно по соседству с храмом. Не было только денег, чтобы купить его.

– Катрин, – одним весенним утром 1824 года обратился он к молодой мадемуазель Лассань, – ты опять должна молиться вместе со мной: у меня есть новая задумка.

Девушка пообещала свою помощь в молитве, но с подлинно женским любопытством начала выспрашивать, в чем это задумка состоит.

– Я хочу купить дом, чтобы основать в нем школу для девочек. Ты будешь в ней первой учительницей.

– Я – учительницей? – удивленно воскликнула Катрин и до слез рассмеялась.

– Что в этом смешного? – спросил настоятель, хмуря брови.

– Но ведь я едва умею писать. Мы не многому успели научиться с нашим учителем за зиму.

– Ты еще научишься всему, что необходимо. После Пасхи пойдешь к сестрам-иосифиткам в Фарен. Эти добрые монахини научат тебя всему, что нужно для школы. Ты получишь соответствующие знания, вернешься в Арс и будешь учительницей. Не могу обещать тебе жалования, но о необходимых затратах я позабочусь.

– Мы бедные, и папа не сможет платить за учебу.

– Я беру это на себя. Но, может, ты знаешь еще одну девушку, которая бы согласилась на мой план?

– Бенедикта Ларде, – ответила Катрин, не раздумывая.

– Действительно. Ты права. Я поговорю с ней.

В конце концов обе девушки направились в Фарен, где сестры-иосифитки занялись их образованием. А отец Жан начал сбор пожертвований. Граф де Гаре дал ему значительную сумму. Мсье Манди, Флери Трев, Мишель Синье и другие прихожане доложили свою часть. Мсье Жарико и некоторые другие благотворители из Лиона тоже ответили на его просьбу. И так была собрана большая часть необходимой для покупки дома суммы. Несмотря на это, не хватало еще довольно много.

В один теплый октябрьский день к отцу Жану приехал брат Франсуа.

– Я принес тебе твою часть, – сказал он, вынимая из кармана мошну. – Урожай в этом году был хороший, а кроме того, мы смогли выгодно продать вино с 1822 года. Поэтому, если хочешь, я могу заплатить тебе за два года вперед.

– Думаю, мне это будет весьма на руку, – ответил отец Жан, сияя от радости.

– Можно подумать, что и ты горе мыкаешь, – сказал Франсуа с недоверием.

– А что ты думаешь? Бедному деревенскому настоятелю всегда нужны деньги.

И Франсуа выложил на стол девятьсот франков.

– Но смотри, сильно деньги не трать, – добавил он, смеясь, – потому что в следующие два года ты ничего не получишь...

Конечно, священник заверил брата, что он бережливо распорядится деньгами. Но как только Франсуа ушел, отец Жан сразу же побежал к старику Лакоту, которому принадлежал дом возле храма, и выложил необходимую сумму.

В день святого Мартина отец Вианней открыл школу. Катрин Лассань и Бенедикта Ларде по возвращении из Фарен поселились в новооткрытом доме. К ним присоединилась и Жанна-Мария Шаней, молодая девушка из Жассана, которая должна была учить девочек рукоделию и заботиться о материальном обеспечении остальных двух учительниц.

Было бы только что в горшок положить! Но на кухне и в кладовой было хоть шаром покати. И все три девушки наверняка умерли бы с голоду, если бы над ними не сжалились матери и другие добрые люди.

Жители Арса охотно посылали в школу своих дочерей. Были там и ученицы из соседних деревень. Вскоре пришлось устроить спальню для шестнадцати девочек, которые приехали из отдаленных окрестностей и потому были вынуждены жить на месте.

Это был источник расходов для бедной кухарки. Ведь настоятель не хотел требовать от своих подопечных платы ни за обучение, ни за содержание. Он ограничивался лишь тем, что родители или благотворители давали ему добровольно.

– Я назвал этот дом «Домом Провидения», а значит, Господь Бог будет заботиться о самом необходимом.

И действительно, ни одна девочка не голодала. Однако всем трем учительницам часто приходилось ломать голову над тем, что завтра подать своим воспитанницам.

Каждый день около полудня отец Жан приходил в школу. Он радовался хорошему аппетиту девочек, восхищался их трудолюбием, внимательно просматривал выполненные ими работы.

Все в «Доме Провидения» шло прекрасно, так что отец настоятель мог сказать, что он хорошенько досадил Граппину.

И ответа не пришлось долго ждать.

Вдова Ренар, жившая недалеко от дома священника, однажды ночью проснулась в ужасе. Ее разбудил какой-то страшный шум.

– Это в приходском доме... – сказала ее дочь, которую грохот тоже разбудил. – Как будто отец Жан мебель разбивает, – добавила она испуганно.

– Он, наверно, с ума сошел.

Кузнец Пикар тоже проснулся от этих странных звуков. Он прибежал вместе с сыном, шестнадцатилетним подростком, и постучал в дверь приходского дома.

– В доме, наверное, воры... – предположил мальчик, вооруженный тяжелым молотом. Тем временем шум исчез и через какое-то время в дверях показался настоятель с фонарем в руке. Лицо его было еще бледнее обычного, но он спокойно сказал:

– Дорогие мои, не беспокойтесь. Это Граппин сегодня наделал немного больше шума, чем обычно. С какого-то времени он любит попроказничать у меня дома.

– Граппин? – недоуменно спросил кузнец.

– Да, Граппин, дьявол. Мне кажется, он разъярился из-за «Дома Провидения». Но ступайте спокойно домой. Он мне ничего не может сделать, только немного не дает спать.

Они ушли, качая головами.

Наутро об этом странном происшествии говорила вся деревня.

– Из этого ясно видно, что наш настоятель сумасшедший, – смеялся хозяин «Муравья». – Сам буйствует, а утверждает, что это дьявол. Я всегда говорил, что давно пора отправить его в сумасшедший дом.

Многие клиенты трактира были того же мнения. Даже из тех, кто был хорошо расположен к священнику, многие не могли поверить в такую фантасмагорию. Несколько юношей шутки ради согласились устроить засаду у отца настоятеля и раскрыть загадочное явление. Они думали, что это люди, которые плохо относились к отцу Вианнею, отыгрываются на нем таким подлым образом.

– Уж мы их схватим, – грозился помощник колесника, Андре Вершер, порядочный восемнадцатилетний парень. Он вооружился ружьем и пришел провести ночь в доме священника.

Часы на башне пробили час пополуночи, когда вдруг что-то разбудило его. Он услышал такой шум, точно дюжина повозок галопом проносились по дому. В тот самый момент ему показалось, что он слышит удары палкой по входным дверям. Андре выпрыгнул в окно, посмотрел снаружи, но ничего подозрительного не увидел. Адский шум продолжался четверть часа, но причину его найти было невозможно.

Юноша чувствовал, что ноги его слабнут, а руки дрожат. Вдруг в комнату вошел с лампой в руке отец Вианней и спокойно спросил:

– Ты слышал, Андре?

– Надо быть совсем глухим, чтобы такое не услышать, – заикаясь, пробормотал юноша.

– Тебе страшно?

– Мне... н-нет..., нет. Мне не страшно. Только что-то ноги не слушаются. Сейчас рухнет весь дом.

Действительно, дом трясся, как при землетрясении.

– Это Граппин, – сказал настоятель с улыбкой.

Вдруг шум прекратился также внезапно, как и начался.

– Можно снова ложиться спать. В эту ночь он нам больше мешать не будет.

Колесник слышал, как отец Вианней ушел в соседнюю комнату, а затем послышались его шаги по лестнице. Он выглянул через окно и увидел, что священник шел в храм. Для настоятеля Арса начинался новый день.

– Я сыт всей этой историей по горло, – признался позднее Андре Вершер. – Я больше с дьяволом дела иметь не хочу.

С этой поры люди были все больше склонны верить, что в доме священника дьявол действительно давал выход своему гневу. Настоятель нашел двух других часовых, и они дежурили в доме вместе. Матье, старший сын главы коммуны, рослый и крепкий парень, пришел на ночное дежурство со своим приятелем Жаном Котоном, сыном помещичьего садовника, но их сну ничто не помешало. Так они провели в доме священника двенадцать ночей, но ничего подозрительного не слышали.

Но бедному священнику, который спал уже не на чердаке, а сделал себе постель из соломы и хвороста в соседней комнате, казалось, что возле его убогого ложа буйствовал целый полк казаков.

– Вы ничего не слышали? – спросил он парней наутро.

– Нет, совсем ничего. Может, это у вас нервы шалят. А может, этот Граппин, боясь наших кулаков, делает так, что его можете слышать только вы, – ответил Матье Манди. – Очень жаль, – добавил он, показывая свои сильные бицепсы. – Я бы так хотел задать ему взбучку.

Но вскоре сатана прибегнул к еще худшим методам, чем безобидный шум в спальне бедного священника.

«Ecce Homo» (1826-1827)

Однажды вечером во вторую неделю Адвента 1826 года мадам Ренар вошла в церковь с признаками глубокого волнения и позвала отца Вианнея к больной.

– Это вдова Матен, моя соседка. Она не хочет умирать, не увидевшись с вами.

Священник вышел из исповедальни, вежливо попросил длинную очередь кающихся, в большинстве своем прибывших из соседних деревень, подождать, пока он не вернется, и последовал за мадам Ренар.

Умирающая, желтая как воск, лежала на постели, уже едва дыша. Она взглянула на отца Вианнея своими большими больными глазами и протянула к нему дрожащую руку.

– Как я рада, что вижу вас, отец. Я так боюсь.

– Успокойтесь, – ответил священник, садясь у кровати. – Смерть не является чем-то плохим. Это посланница Божья. Она приходит за вами, чтобы отвести вас к Богу.

– Я боюсь за Кристину, – промолвила женщина. – Я была для нее плохой матерью. Я всегда выполняла ее капризы. Она стала на плохой путь. Бог спросит меня о ней, а я не буду знать, что ответить.

– Где сейчас ваша дочь?

– В Савинье.

– Что она там делает?

– Танцует в трактире «Черный конь». Я ее так просила, чтобы она осталась дома: я чувствовала, что мой конец близок. Но она меня не послушалась. Она меня уже давно перестала слушаться.

– Я пойду за ней. Мадам Ренар, вы тем временем побудьте с больной.

– Но ведь я могла бы... – возразила швея. – У исповедальни вас ждут люди.

– Пусть подождут. Этим делом я хочу сам заняться. Дикий шум ударил в уши священника, когда он открыл двери трактира. Музыканты, увидев его, вдруг перестали играть, несколько девушек вырвались из объятий своих партнеров, а парни смотрели на непрошеного гостя исподлобья.

– Так вот как вы оскверняете святое время Адвента! – мощным голосом воскликнул отец Вианней. В то же время он искал глазами девушку и нашел ее в углу зала.

– Иди со мной. Твоя мать при смерти.

Сконфуженная девушка пришла в себя и покинула танцевальный зал. Те, кто находился рядом с ней, поняли, что сказал ей священник, но другие начали смеяться, даже еще до того, как отец Вианней успел закрыть за собой дверь.

– Вы видели, – воскликнул высокий, поклеванный оспой детина, – настоятель из Арса пришел за своей любимой.

– Такой он, ваш святой? – обратились несколько парней к девушкам из Арса, от стыда попрятавшимся по углам. – Он не лучше других. Не удивительно, что он бледный как смерть. У него на лице все семь смертных грехов написаны.

– Тебе не стыдно танцевать, когда умирает твоя мать? – упрекал девушку священник, идя рядом с ней большими шагами во мраке ледяной ночи.

– Я только смотрела.

– Тем хуже, ведь даже если ты не танцуешь, танцует твое сердце.

– Молодость дается только один раз, – настаивала на своем Кристина.

Дальше они шли молча. Но, войдя в дом, они увидели, что мать девушки уже лежала неподвижно.

– Только что умерла, – сказала мадам Ренар, с упреком глядя на дочь мадам Матен. Кристина пронзительно закричала и бросилась на кровать матери, заливаясь горькими слезами.

– Перестань плакать, – немного погодя сказал священник. – Слезы здесь уже не помогут. Смерть матери была тяжелой из-за тебя. Давайте вместе прочтем «Отче наш» за упокой ее души.

Затем отец Вианней вернулся в храм, где его все еще терпеливо ждали кающиеся.

В течение последующих месяцев он наблюдал за Кристиной с растущим беспокойством. Она совершенно изменилась, ее свежий румянец исчез, и она, насколько могла, избегала встречи с ним. Однажды ему все же удалось встретиться с ней лицом к лицу. С плохо скрытым беспокойством он спросил ее:

– Что с тобой, дитя мое? – Но девушка отрицательно покачала головой и убежала.

– Она ждет ребенка, – немного позднее объяснила отцу Вианнею мадам Ренар.– Эта девушка – дурной пример для всей деревни. Я даже дочери своей запретила с ней водиться.

– Вы плохо поступили, – ответил священник. – Этот бедный ребенок согрешил, но теперь ей необходима ваша любовь.

– Вы можете требовать от меня, чего хотите, отец Жан, но только не этого, – возмущенно возразила мадам Ренар. – Ноги моей не будет в доме, где живет грех. Не понимаю, как вы, который осуждаете даже самые маленькие провинности, можете от меня требовать чего-то подобного.

– Потому что я ненавижу грех, но люблю грешника. Эта несчастная девушка была уже достаточно наказана за свое легкомыслие. Но в своем несчастье она имеет право на наше сострадание.

Темной сентябрьской ночью Кристина Матен родила. При ней была только мадам Ренар, и то по настоянию отца Вианнея. Она вовсе не скрывала, что делает это против своей воли. На следующий день она принесла новорожденного в храм, где настоятель окрестил его.

Известие о рождении ребенка молниеносно облетело всю деревню. Женщины, встретившись возле колодца, говорили о несчастной матери с возмущением или злорадством. Однажды вечером собрались несколько парней из соседних деревень и устроили под ее окнами кошачий концерт. В то время как порядочные люди вообще держались от этого дела подальше, наиболее распущенные не стеснялись выражать свое возмущение так бурно.

Шумиха вокруг этого события все возрастала. В конце концов, несколько безумцев взялись за камни и повыбивали стекла в окнах дома несчастной девушки.

Вдруг участники этой омерзительной сцены разбежались, точно в них гром ударил. Среди них появился отец Вианней, бледный от святого гнева, и воскликнул громким голосом:

– Стыда у вас нет ни капли! И хватает же у вас наглости издеваться над этой несчастной девушкой! Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень.

Толпа сразу же рассеялась. Но один парень все же позволил себе сделать такое замечание:

– Посмотрите, и кто защищает эту распутницу!

– Да, а нам не разрешает даже невинный танец... – добавил другой.

– Разве вы не понимаете, почему он это делает? – продолжал юноша из соседней деревни. – Ведь вы помните, как он пришел за ней в трактир! Некоторые назвали тогда ее его любовницей. Значит, может быть ...

Другие парни отнеслись к этому предположению с большим сомнением, но все же клевета проникла в эти простые, деревенские умы. То тут, то там можно было услышать предположение, которого пока никто не смел высказать публично.

Порядочные люди, слыша такие глупые суждения, возмущенно качали головами.

Антуан Синье, ставший уже совсем взрослым парнем, обещал избить до полусмерти каждого, от кого услышит такой бред. Несмотря на все это, сплетни не умолкали, об этом продолжали тихо говорить в трактирах, а особенно в «Муравье».

Однажды по деревне пролетело известие, что Кристина Матен исчезла из деревни, оставив ребенка, который непременно умер бы, если бы о нем не позаботилась мадам Ренар. Куда делась девушка, никто даже не догадывался, но через три дня привезли ее труп, выловленный в Соне около Вильфранша.

– Она не понимала, что делает, – ответил глубоко потрясенный отец Вианней. – Это человеческая жестокость толкнула ее на самоубийство. Она была не в своем уме, раз оставила ребенка и бросилась в воду.

Поэтому он не стал колебаться и похоронил останки самоубийцы в освященной земле на кладбище.

– Отец Жан наверняка знает, что делает, – говорили здравомыслящие люди. Но иные не скрывали своего негодования.

– Он похоронил самоубийцу на нашем кладбище, положил на вечный покой самоубийцу рядом с нашими родными. Это осквернение кладбища.

– Теперь легко догадаться, почему он это сделал, – заявил, пожимая плечами, хозяин «Муравья».

– Если дела действительно обстоят так, как об этом говорят, то понятно, почему он не похоронил ее в углу для самоубийц, – сказал один из завсегдатаев трактира. И эти бездумные слухи запылали новым пламенем.

Мадам Ренар отказалась приютить ребенка блудницы у себя дома и попросила отца Вианнея, чтобы он подыскал для него другое место.

Священник взял ребенка на руки и занес его на другую сторону улицы в «Дом Провидения».

– Посмотрите, кого вам прислал Господь, – сказал он Катрин Лассань.

– Дитя греха? – охнула она, недоуменно глядя на настоятеля.

– Дитя Божье, – поправил ее отец Вианней серьезным тоном. – Я лично его окрестил. Поэтому будь для него хорошей матерью.

С этого момента клеветники стали переходить все границы. Дело было слишком очевидным.

– Это его ребенок! – ревели в трактирах. – Это дитя его греха. Поэтому он и заботился о матери. Поэтому он похоронил самоубийцу в освященной земле. Кроме того, он своим ребенком оскверняет «Дом Провидения» и хочет, чтобы наши дочери дышали тем же воздухом, что и это дитя греха.

Однажды вечером парни промаршировали под окнами дома священника, распевая оскорбительные песенки, а потом камнями повыбивали все стекла в окнах.

Наконец, дошло до того, что многие прихожане, которые сперва не верили наговорам на настоятеля, начали терять доверие к нему. Когда отец Жан шел по улице, многие, кто раньше дружелюбно приветствовал его, теперь едва приподнимали шапки. Домой к нему приходили ругательные письма, а на двери прибивали оскорбительные плакаты.

– Нужно что-то с этим делать, отец Жан, – сказал однажды мсье Манди. – Те, кто вас знает, никогда не поверят в эти бредни, но многие не знают, что обо всем этом думать, потому что вы молчите. Защищайтесь же с амвона от этих издевательств, а обидчиков привлеките к суду. Когда одного или двух негодяев посадят в тюрьму, вы увидите, что вас оставят в покое.

– Нет, нет! Я не буду защищаться и не буду никого привлекать к суду. Хотя я предвижу, что придет время, когда меня палками выгонят из деревни, когда даже епископ усомнится во мне и лишит меня всех священнических полномочий, когда меня посадят в тюрьму, чтобы я оплакивал свою ничтожную жизнь.

– Так значит, – снова сказал мсье Манди, – вы не хотите защищаться?

– Как же я могу защищаться от креста, который Господь Бог вложил на мои плечи? Нет, я не буду защищаться. Я благословляю мой крест. Именно в кресте я обрету мир. Все наше несчастье проистекает из того, что мы не любим свой крест.

– Бедный отец Жан, как же вы, должно быть, страдаете!

– Да, страдаю, страдаю как никогда до этого. По сравнению с этим страданием, всех других как будто и не было. Сегодня ребенок, который всегда протягивал ко мне ручонки, убежал от меня, словно я настоящий дьявол.

– Весь ваш труд станет напрасным... Я слышал, что некоторые матери хотят запретить своим дочерям ходить в «Дом Провидения», и многие люди из соседних деревень тоже заберут своих детей.

– К несчастью, это правда! Но «Дом Провидения» находится в руках Божьих. Да, я страдаю всей душой, но я счастлив из-за этого страдания. Я знаю, что Бог не отверг меня, раз счел меня достойным нести крест своего униженного и оскорбленного Сына.

В «Доме Провидения» воцарилось настоящее отчаяние. Когда отец Вианней навещал их, у Катрин Лассань глаза очень часто оказывались красными от слез. Тогда он говорил ей серьезным тоном:

– У нас нет ни одной причины, чтобы плакать. Напротив, мы должны радоваться... – Затем он просил подать ему маленького Бернара Матена, брал его на руки, ласкал и благословлял.

– Лучше бы этот ребенок никогда не переступал порога нашего дома! – жаловалась Жанна Шаней. Но Катрин отвечала:

– Отец настоятель знает, что делает. А то, что он делает, мы должны считать благим.

Бенедикта Лардет молчала, ведь она принесла Богу в жертву за отца Вианнея свою жизнь.

Всю осень клевета и оскорбления не прекращались. Танцы буйствовали как никогда раньше, и все, что священник создавал такой дорогой ценой много лет, вдруг, казалось, совсем рассыпалось. Существование «Дома Провидения» оказалось под угрозой. Сейчас, когда священник собирал пожертвования, двери домов для него не открывались. Часто ему доводилось слышать и такой ответ, что, конечно, ему готовы помочь, однако лишь при условии, что оттуда будет удалено дитя греха.

– Он останется там до тех пор, пока в моей груди будет биться сердце, – отвечал священник.

– Скажите же хоть слово, отец Жан, – умолял его однажды Антуан Синье. – Скажите хоть один только раз с амвона, что все, что о вас говорят, ложь и клевета, и мы вам поверим.

– А без этого заявления ты мне не веришь? – спросил священник с мучительной улыбкой.

– Конечно, я вам верю. Но если вы будете продолжать молчать, тогда... тогда...

И юноша ушел, пожимая плечами.

– Даже он, – вздохнул несчастный настоятель. – Даже самые верные из верных.

Однажды в приходском доме появился крайне озабоченный отец декан из Треву.

– Что же происходит? Епископ получает разные анонимки, задевающие вашу честь, и он поручил мне все это дело расследовать. Мне, наверное, не нужно говорить вам, что ни один из священников, кто вас знает, не сомневается в вашей невиновности.

– Благодарю вас, отец декан, и, пожалуйста, расследуйте.

– Знаете ли вы отца ребенка?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Вы не имеете никакого представления, наименьшего подозрения?

Отец Вианней молча покачал головой.

– Значит, только Господь Бог может определить вашу невиновность, – вздохнул декан. – Это действительно очень болезненное дело. О вас говорят во всех деревнях. Даже в Треву в трактирах говорят о вас очень нелестно. Защищайтесь же как-нибудь.

– А что на это говорит епископ? – спросил отец Вианней, немного помолчав.

– Его Преосвященство Деви (епископ епархии Беллей, к которой несколько лет назад был присоединен деканат в Треву) требует, чтобы вы попросили его о переводе в другой приход, раз вы не можете публично доказать свою невиновность. Он считает, что вам нельзя больше оставаться в Арсе.

– Значит, даже епископ? Хорошо. В таком случае я попрошу его о моем переводе.

– У меня есть еще одно предложение, – сказал отец декан. – Устройте приходскую миссию. Быть может, это поможет вашему приходу опомниться.

– Приходская миссия? Да, это самое лучшее, что можно сделать, – ответил отец Вианней.

– Да поможет вам в этом всем милосердный Бог! – воскликнул отец декан и попрощался с настоятелем Арса.

 

***

Колокола в Арсе возвестили о времени благодати. Миссионеры из Лиона призывали прихожан к искреннему сердечному обращению. Несмотря на это, первые дни миссии не принесли ожидаемого результата. Молодежь во всю распевала под окнами настоятеля оскорбительные песни. Какая-то зловещая тень распростерла над деревней свои крылья.

Конечно, проповедники защищали с амвона честь настоятеля, уверяли в его невиновности и хлестали неблагодарных прихожан резкими словами.

– Но почему он сам нам ничего не скажет? – спрашивали люди. – Как нам в это поверить?

На третий день вмешался сам Господь. Батрака мсье Флери Трева, который больше всех насмехался в трактирах над миссионерами, ударил конь, и так сильно, что к его постели пришлось вызвать одного из проповедников. Приняв исповедь умирающего, миссионер велел немедленно позвать главу коммуны и еще несколько человек, пользующихся наибольшим уважением в деревне. Он привел их к постели батрака и попросил, чтобы они выслушали его признание.

С помощью миссионера больной немного приподнялся и прерывистым голосом сделал следующее признание:

– Это я отец ребенка, которого родила Кристина Матен. Я уже давно признался в этом отцу Вианнею на исповеди, и потому он ничего не говорил. В таком случае сказать должен я. Только бы Господь простил мне мой грех!

Он снова упал на подушку, и у него изо рта хлынула кровь. Несколько минут спустя он спокойно умер.

– И подумать только, что это он обрушивал на нашего настоятеля самые тяжелые обвинения! – сказал Флери Трев, растроганный до глубины души.

Известие об этом признании разнеслось по деревне со скоростью урагана. Без специального оповещения колоколов церковь быстро наполнилась людьми. Когда один из миссионеров вышел на амвон и прочитал признание, подтверждающее невиновность отца Вианнея, и подписанное лично им, мьсе Манди, мсье Тревом и другими серьезными свидетелями, в храме воцарилась гробовая тишина.

– Вы нанесли своему настоятелю страшную обиду, – добавил он громким голосом. – Теперь просите его о прощении. Я знаю, что он простит вас. А сейчас споем гимн «Те Deum».

Тем временем другой миссионер пошел к настоятелю домой, чтобы сообщить ему о счастливом обороте дела и попросить его, чтобы он пришел в храм.

– Идите, вас ждет весь приход.

– Это уже не мой приход. Я только что получил новое назначение. Епископ назначает меня настоятелем в Фарен.

– Теперь уже нет сомнений, – живо ответил священник. – Люди вас не отпустят.

В конце концов отец Вианней уступил настоянию миссионера и минуту спустя, бледный как смерть, он уже стоял на амвоне.

– Братья мои, вы, наверное, думаете, что должны просить у меня прощения. Не нужно этого делать, ведь я прекрасно знаю, что не заслуживаю быть вашим пастырем. Я прошу вас лишь не изливать свой гнев на невинного ребенка. Как можем мы не любить этого малютку, которого полюбил сам Господь? И хотя я покидаю вас, уезжаю из Арса, ибо епископ вверил мне другую паству, все же я прошу вас молиться за меня, а я в свою очередь обещаю вам, что вы всегда будете в моем сердце.

Прихожане слушали эти слова со слезами на глазах. Услышав об отъезде, они начали качать головами в знак несогласия. Те, кто еще вчера вечером сеяли клевету против него, сегодня не хотели дать ему уехать. Граф де Гаре, который сам ни на миг не усомнился в невиновности святого настоятеля, тоже возражал против его перевода. На следующий день он вместе с мсье Манди отправился в Беллей, так что вечером того же дня миссионеры могли объявить приходу, что епископ аннулировал перевод настоятеля.

В тот день колокола в Арсе били во всю силу до поздней ночи.

Выходя из храма, отец Жан встретил Антуана Синье.

– Отец Жан, я тоже в вас усомнился. Простите меня. Я был дураком.

– Ступай со мной, и я покажу тебе кое-что, – с улыбкой сказал священник. Он взял Новый Завет и вслух прочитал отрывок из Евангелия от святого Матфея: «И, воспев, пошли на гору Елеонскую. Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада...»

– Если апостолы соблазнились о своем Божественном Учителе, имею ли я право жаловаться, что бедные жители Арса усомнились в своем недостойном настоятеле? – сказал он, закрывая книгу. – Кроме того, могу вас искренне заверить, что я ни на миг не перестал любить тех, кто глумился надо мной.

Итак, приходская миссия в Арсе принесла неожиданный результат. Почти все прихожане исповедовались и обратились. Многие из тех, кто прежде открыто выступал против отца Вианнея в трактирах, теперь обходили эти заведения стороной. И даже самые заядлые завсегдатаи «Муравья» и «Кабана», даже после миссии не переставшие заглядывать в трактиры, не терпели от трактирщиков даже слова против своего настоятеля.

Пертинан, хозяин «Серебряной розы», однажды появился в приходском доме:

– Я знаю, отец Жан, что каждый трактир для вас как шип в сердце. Чтобы доставить вам удовольствие, я бы очень хотел закрыть свой, но мне нужно кормить пятнадцать детей.

– Тем не менее, прошу вас его закрыть, – ответил священник. – Ведь у вас есть кусок земли и прекрасный виноградник. Кроме того, я хотел бы кое-что для вас сделать. Не знаю почему, но с какого-то времени к нам в деревню приезжает много чужаков.

– Они приезжают к вам, – живо ответил трактирщик.

– Возможно, но не это важно. В любом случае, почтовое управление в Лионе ищет извозчика, чтобы обеспечить ежедневное соединение между Арсом и Треву. Ответьте на это предложение, и вы наверняка получите эту работу. Я охотно вас поддержу, и, мне кажется, это компенсирует вам закрытие трактира.

– От всего сердца благодарю вас, – и обрадованный Пертинан пожал священнику руку.

Он действительно получил службу на почте и вскоре обнаружил, что доходы его после этих изменений ничуть не уменьшились.

Впрочем, в скором времени вынуждены были закрыть свои заведения и хозяева «Муравья» и «Кабана». Оба трактирщика тайком покинули деревню.

Катрин Лассань очень обрадовалась такому обороту дел.

– Мы с девочками каждый день молились за вас, отец Жан. Люди принесли для нашего маленького Бернара много красивых вещей. Жан Пертинан, министрант, даже принес коня-качалку, но Бернару нужно до него дорасти.

– Теперь наша кладовая снова полна, – хвасталась кухарка Жанна Шаней.

– Кроме того, все дети, покинувшие школу, теперь хотят вернуться. Вы не против их повторного принятия, отец Жан? – спросила Катрин.

– Как бы я мог? Разве Господь Иисус не сказал, что кто принимает одного из этих малышей, которые в Него верят, принимает Его самого? Неужели мы должны указать на дверь Господу Иисусу?

Лишь Бенедикта Ларде была как-то странно молчалива. Священник заметил это и посмотрел на молодую учительницу с беспокойством.

– Тебе плохо? – спросил он.

– Нет, отец Жан, я прекрасно себя чувствую.

Бенедикта не хотела, чтобы кто-то знал, что она уже несколько дней больна, и тщательно прятала платочки, на которых недавно заметила следы крови. Она знала, что Господь Бог принял жертву ее молодой жизни.

Вечером того дня отец Вианней стоял на коленях перед дарохранительницей дольше обычного.

– Господи, – молился он, – ты забрал мой крест. Ты, наверно, недоволен мной, раз признал меня недостойным продолжать нести его?

Хотя Господь освободил своего слугу от моральных страданий, отец Жан не переставал немилосердно мучить свое тело, и последствия этого умерщвления вскоре стали очевидны. Помещице удалось добиться, чтобы священник обратился к врачу в Треву, доктору Тимекуру.

Доктор, обследовав пациента, покачал головой:

– Дела ваши неважные. Я вам пропишу кое-какие лекарства, но прежде всего вы должны начать есть жирную или молочную пищу. Прошу вас также есть мясо, вареные или свежие овощи, хлеб с маслом и медом, а также как можно больше спелого винограда.

Отец Вианней поклонился и ушел. Выйдя на улицу, он сразу же разорвал рекомендации врача на мелкие кусочки и выбросил на ветер. Он ни на минуту не задумался о том, чтобы выполнять эти советы.

– Думаю, такое же питание доктор мог прописать многим бедным людям в нашей деревне, – бурчал он.

Через несколько дней церковь в Арсе пополнилась еще одним украшением. Отец Вианней привез из Лиона прекрасный образ «Ессе Homo», образ Христа в терновом венце, и поместил его на видном месте около алтаря.

С тех пор он часами простаивал перед этим святым образом на коленях, с поднятыми руками.

Помощник каменщика (1828-1830)

Был прекрасный, солнечный весенний день. Возле храма остановился дилижанс, курсирующий между Треву и Арсом. Франсуа Пертинан, самый старший сын бывшего трактирщика, соскочил с козел и открыл двери кареты, а его десятилетний брат, Жан, еще раз весело подал сигнал о прибытии. Потом он подскочил к двери дилижанса, чтобы помочь шестнадцати пассажирам высадиться и, вместе с тем, чтобы получить от того или иного по пару сантимов чаевых.

Люди, высадившиеся теперь из кареты с онемевшими после долгой дороги конечностями, были очень разные. Среди них были крестьяне из Оверня, в лаптях и длинных, ниже колен блузах; были мещане из Треву, в высоких, с широкими полями шляпах и пестрых сюртуках; были дамы, одетые в модные пелерины с тесемками; был близорукий журналист с моноклем и какой-то священник в сутане.

– Где он? – спрашивали все маленького Пертинана, любопытно оглядываясь по сторонам.

– Он наверняка в храме, – решил священник, который, казалось, приехал в Арс не впервые.

– Сейчас мы его найдем, – уверил Пертинан. – Ступайте за мной!

Удивительно, но он велел всей группе идти за ним, не останавливаясь ни возле храма, ни перед приходским домом, а привел их к зданию, находившемуся за храмом.

– Он, наверное, в «Доме Провидения», – снова предположил священник. – Он учит детей катехизису. Может, нам удастся послушать его под окнами. Но они прошли даже школу и остановились только перед каким-то зданием, еще даже стены которого не были до конца построены. Несколько молодых парней бегали по подмостям, подавая каменщикам кирпичи.

– Это новое здание «Дома Провидения», – объяснил Жан Пертинан. – Старое здание стало слишком тесным, когда начали принимать сирот.

– Но где он? Где он? – нетерпеливо спрашивала какая-то деревенская женщина.

– Нужно только открыть глаза, – сказал мальчишка и расхохотался. – Ведь он стоит прямо перед вами.

– Это настоятель Арса? – оторопела женщина, удивленно глядя на мужчину, смешивавшего песок с известью. На нем был длинный голубой фартук, надетый, как она только теперь заметила, поверх сутаны.

– Вы ищите настоятеля, а находите помощника каменщика, – заметил отец Вианней, вытирая с лица брызги кладочного раствора.

– Вы работаете помощником каменщика? – воскликнул журналист, размахивая записной книжкой.

– А что поделаешь? – ответил священник. – В мое отсутствие эти бездельники не хотят работать.

– Ничего подобного! – защищался министрант Огюст Трев, работавший на подмостях.

– Правда ли, что вы едите только холодную картошку? – спросил журналист, строча в записной книжке.

– Нет, это неправда, – буркнул в ответ настоятель.

На самом деле с некоторого времени он питался в «Доме Провидения», где энергичная кухарка, Жанна Шаней, заставляла его есть более питательную пищу. Кроме того, по категорическому приказанию епископа он ежедневно выпивал стакан молока.

– А это правда, что вы обходитесь без сна? – продолжал расспрашивать журналист.

– Это тоже неправда. Я сплю каждую ночь, если только мне позволяют заснуть.

– А кто вам не дает заснуть?

– Гралпин, – воскликнул Огюст Трев, доливая в раствор воду.

– Кто?

– Дьявол. Он появляется в приходском доме.

– Осторожно, Огюст, – прервал его священник. – Ты льешь мне на ноги.

Карандаш журналиста живо бегал по бумаге.

– Безумно интересно! – заметил репортер с улыбкой. – Явления дьявола в расцвете девятнадцатого века! Отец настоятель, говорят еще, что вы совершаете чудеса. Могу ли я поинтересоваться, как это происходит?

– Конечно, – ответил священник.

– Так значит, вы действительно совершаете чудеса?

– Нет. Я только сказал, что вы можете спрашивать, – ответил отец Вианней, многозначительно улыбаясь. – Если бы я мог творить чудеса, мне бы не пришлось размешивать здесь раствор. Я бы мог спокойно пойти домой.

– Да, он совершает чудеса, – сказал Франсуа Пертинан, возвращаясь с пустым ведром. – Вы можете пойти в «Дом Провидения» и спросить у Катрин Лассань.

– Прошу вас, – сказал настоятель, обращаясь к паломникам, смотревшим на него с изумлением. – Идите в храм. Если вы хотите исповедоваться, то я сейчас приду.

Пораженные увиденным и услышанным, путники неуверенно направились в храм.

– Я не так представлял себе святого настоятеля, – признался один мещанин. – Выглядит он совершенно обыкновенно и работает помощником каменщика.

– Вот это да! Ну и хитрец! – прервал его крестьянин. – Как быстро он отделался от журналиста! Это мне больше всего понравилось.

– Как мне кажется, для святого он слишком саркастичен, – вмешалась горожанка.

– Действительно, хороших манер ему не хватает.

– Хорошие манеры у святых найдешь не часто, – ответил священник, чувствуя себя обязанным оправдать своего собрата.

Пока остальные паломники осматривали храм, журналист появился в «Доме Провидения».

– Вы хотите увидеть чудеса? – спросила Катрин Лассань с улыбкой. – Но он сам одно большое чудо. Правда, нет ничего чудеснее нашего настоятеля.

– А мне он показался совершенно обычным человеком, – сказал журналист. – Совершил ли он когда-либо что-нибудь такое, чему нельзя дать естественное объяснение?

– Конечно. Было время, когда мы с трудом могли накормить столько голодных ртов. Однажды у нас кончились все запасы, и мы сообщили о своей беде отцу настоятелю. Тогда он посоветовал нам залезть на чердак и подмести все остатки зерна. Кухарка ответила, что уже совсем ничего нет. Однако когда по его категорическому настоянию она все-таки пошла на чердак и открыла дверь, то увидела огромную кучу золотистого зерна.

– Наверняка он велел кому-нибудь тайком это зерно принести, – недоверчиво предположил репортер.

– Нет, – ответила Катрин. – Это невозможно сделать так, чтобы никто из нас не заметил. Кроме того, он не позволял нам верить, что случилось чудо.

– Сколько детей в вашем Доме? – продолжал расспрашивать журналист.

– Не знаю.

– Как это, вы не знаете?

– Нет, я действительно не знаю. Господь Бог знает, и этого достаточно.

– А если кто-то убежит?

– О, мы всех слишком хорошо знаем, чтобы не заметить этого сразу же.

– Безумно интересно! – удивлялся журналист, строча в записной книжке.

Ушел он, задумчиво качая головой.

Тем временем отец Вианней снял фартук и пошел в храм. Он долго стоял на коленях на ступеньках большого алтаря, не отрывая глаз от дарохранительницы, а затем сел в исповедальне в часовне святого Иоанна Крестителя.

Он выслушал исповедь крестьянина, напомнив ему, что он не покаялся в том, что разбавлял водой молоко и вино. Крестьянин признался во всем и с раскаянием исповедал свои прегрешения против добродетели справедливости.

Слишком модно одетой даме настоятель заявил: «Спасай душу, ведь она плавится в светскости. Какое горе потерять душу, за которую Господь Иисус заплатил такую великую цену!»

Священник жаловался, что плоды его труда ничтожны, хотя он не жалел сил на амвоне.

– Да, друг мой, вы говорите проповеди. Но молитесь ли вы вместе с тем? Поститесь ли вы? Прибегаете ли к самобичеванию? Если вы до сих пор этого не делали, как вы можете жаловаться на свой приход?

Господин из города, которого в Арс привело лишь любопытство, стал возле кропильницы и тоскливо осматривал церковь. Он аж подпрыгнул, когда отец Вианней, выйдя из исповедальни, подошел к нему и спросил:

– Давно ли вы, друг мой, не приступали к исповеди?

– Лет тридцать, кажется, – ответил он, немного смутившись.

– Да, ровно тридцать три года тому назад вы приняли первое святое Причастие в швейном цеху в Лионе.

– Действительно, так и было, – промолвил путник, бледнея.

– Так идите со мной и исповедуйтесь.

– Но ведь я не готов. А кроме того... я не верю.

– Вы обретете веру, когда исповедуетесь.

Несколько минут спустя этот человек уже стоял на коленях перед решеткой исповедальни. Исповедь продолжалась двадцать минут. Отошел он с чувством несказанного мира. Потом он преклонил колени перед алтарем и поблагодарил Бога за то, что Он изменил его сердце.

Через несколько часов путники заняли свои места в дилижансе и отправились в обратный путь. Журналист внимательно перечитывал свои записи и думал, как написать статью. Из всех пассажиров один он остался без благодати хорошей исповеди.

 

***

Новое здание «Дома Провидения» было открыто, и потому число его счастливых обитателей возросло. В этот новый дом отец Вианней принимал только сирот и внебрачных детей. Катрин Лассань принимала этих детей с воистину материнской любовью и неисчерпаемым терпением. Несмотря на это, настоятель подвергал молодых девушек, отдававшихся этому делу с подлинно апостольским рвением, испытаниям, желая, чтобы их души светились все большим блеском, и не жалел для них унижений.

Однажды Жанна Шаней, кухарка, начала жаловаться на непосильную нагрузку.

– Я не справлюсь, – жаловалась она в отчаянии. – Особенно теперь, когда Бенедикте все хуже и хуже. Мы больше не можем рассчитывать на ее помощь.

– В вас уже нет первоначального рвения, – ответил отец Вианней строго. – Вы еще недостаточно преданы Божьей воле.

– Ваше замечание может относиться ко мне, но не к двум моим приятельницам.

– Ладно, ладно, вы все одинаковые, – ответил настоятель. Жанна вернулась в «Дом Провидения» и передала горькие слова священника остальным девушкам.

– Он прав, – ответила Катрин. – Если бы мы были более преданными воле Божьей, все бы наверняка шло лучше.

Иногда случалось, что и в новом доме не хватало самых необходимых вещей.

– Буду надоедать святым... – говорил тогда отец Вианней, и молитва его всегда бывала выслушана.

Однажды Жанна Шаней обратила внимание священника на то, что у них осталось совсем мало муки, которой ей не хватило бы и на одну выпечку хлеба.

– Нужно мешать, – ответил отец Вианней, – только правильно мешать.

Кухарка послушалась. Она высыпала в квашню этот остаток муки (обычно она высыпала целый мешок), долила воды и начала мешать тесто. И свершилось чудо. Квашня наполнилась тестом как обычно, так что Жанна могла испечь десять больших буханок хлеба, из которых каждая весила около двадцати-двадцати двух фунтов. Когда она сообщила об этом настоятелю, он ответил:

– Господь добр. Он заботится о своих нищих.

Весной 1830 года на «Дом Провидения» свалилось тяжелое испытание. Бенедикта Лардет отдала Богу душу. Когда врач сообщил ей, что надежды на ее выздоровление нет, она с сияющим лицом ответила:

– Какая радость! Какая радость! Я увижу Господа, – и с улыбкой на устах покинула этот мир.

Ее заменила Мария Филлиа, швея из Мизерье, чей властный характер стал источником многих страданий для Катрин Лассань. Однако она мужественно несла свой крест и ни разу не пожаловалась настоятелю.

Смерть Бенедикты Лардет выпала на тяжелый и бурный год. Казалось, что годы террора снова вернулись. В Париже вспыхнула революция, на улицах построили баррикады. Перед королевским дворцом дошло до кровавых стычек разъяренной толпы с армией. «Отель де Виль» был взят штурмом, дворец архиепископа разграблен, и даже Лувр попал в руки революционеров. Карл X был вынужден отречься от престола, а корона перешла к его внуку, Луи Филиппу Орлеанскому.

Волны революции 1830 года залили даже самые маленькие деревушки. Епархия в Беллей также не спаслась от ее последствий. Против духовенства была пущена самая отвратительная и язвительная клевета. Кто-то даже пустил слух, что новая власть намерена закрыть все храмы и убрать придорожные кресты.

В те мрачные дни остатки недовольных прихожан восстали против настоятеля. Однажды вечером, когда он выходил из храма, к нему пристали семеро мужчин.

– Что вам нужно, друзья мои?... – дружелюбно спросил он, прекрасно зная, что эти люди не принадлежат к самым ревностным прихожанам.

– Отец настоятель, – сказал один из них от имени всей группы, – мы просим вас, чтобы вы уехали из нашей деревни. Мы вас больше в Арсе не вынесем.

– Вы говорите от имени властей?

– Нет, но многие жители вами недовольны. Со своей строгостью вы не подходите к нашему времени.

– Я никогда не задавался вопросом, подхожу ли я к нашему времени, но, скорее, угоден ли Господу Богу.

– Нас мучает ваша неуступчивость, – сказал другой.

– Вы отказали в отпущении грехов многим порядочным людям.

– Вы не допустили к первому Причастию детей из лучших семей.

– Постоянная борьба с танцами...

– Нападения на трактиры...

– Длинные проповеди...

– Достаточно, – прервал их отец Вианней, до сих пор терпеливо слушавший. – Докажите мне, что большинство прихожан разделяют ваше мнение, и я уеду из прихода, если мой епископ согласится на это. Я очень хорошо знаю свои недостатки.

Мужчины растерянно переглянулись, затем приподняли шапки. Отец Вианней подал каждому из них руку.

– Я не обижаюсь на ваши слова, а если кому-то из вас я доставил неприятность, искренне прошу простить меня.

Известие об этом происшествии разошлось по деревне удивительно быстро, и против этих семерых поднялся такой общий гнев, что самому священнику пришлось защищать их от ярости своих прихожан.

Несколько недель спустя настоятелю из Арса удалось заполучить реликвию святой Филомены. Отец де Магаллон, настоятель монастыря бонифратеров в Лионе, вернувшись из Рима, подарил Полине Жарико, страдавшей тяжелой сердечной болезнью, часть реликвии этой юной мученицы. Полина и ее близкие совершили девятидневное моление к святой, и больная получила исцеление. Когда ее посетила Катрин Лассань, Полина в свою очередь подарила ей часть этой реликвии. А когда об этом узнал отец Вианней, он попросил, чтобы реликвии стали достоянием всего прихода. Он отвел им в храме почетное место, построив в честь святой Филомены отдельную часовню.

Чудеса в Арсе (1831-1837)

Слава маленькой деревушки Арс и ее святого настоятеля выходила далеко за пределы департамента. Женщины и девушки разговаривали об этом, сидя за прялками, – об этом говорили в деревенских трактирах и городских кофейнях, в убогих избах и богатых салонах.

Газеты того времени под огромными заголовками сообщали о всякого рода сенсационных событиях: о походе против Абд аль-Кадира, о холере в Марселе и Париже, о покушении корсиканца Фьеши на короля Луи Филиппа и его адской машине, о государственном перевороте Луи Наполеона, который в 1836 году был провозглашен в Страсбурге императором, однако сразу же был арестован и вывезен в Америку. Среди скандалов, преступлений, критики театральных постановок непрерывно появлялось имя бедного настоятеля из Арса.

Одни писали о нем с уважением и почтением, почти как о посланнике Божьем, который совершает чудеса и читает в сердцах. Другие, чтобы удовлетворить любопытство широкого круга читателей, делали из него сенсационную личность. Постоянно можно было услышать, как кто-то с воодушевлением говорил о нем. Многие, кого в эту глухую деревню приводило любопытство, возвращались с миром, обретенным в исповедальне святого настоятеля.

Как только на площади Круа-Паке Франсуа Пертинан или его младший брат трубил в рожок, давая сигнал об отправлении, клиенты кофейни «Три дельфина» с любопытством поглядывали на большую желтую карету с броской надписью: «Арс-Лион». Некоторые, не зная, чем заняться, в последний момент решались отправиться в путь и увидеть эту интересную деревню.

Наплыв паломников безудержно возрастал. Отец Вианней долгие часы проводил в исповедальне. Зачастую ему трудно было избавиться от паломников, чтобы пойти в «Дом Провидения» провести урок религии. Во время уроков многие кающиеся слушали его, стоя под окнами класса.

Однако не все прибывающие в Арс обращались. Были и такие, кто на обратном пути открыто насмехался над бедным священником, носившим залатанную сутану и большие мужицкие башмаки и говорившим так просто. В то же время другие возвращались домой действительно обращенными, и они быстро ставили шутников на место.

В приходских домах и во время деканатских конференций также много говорили об этом удивительном священнике. Одни выражали почтение и уважение, а другие предпочитали хранить молчание или даже питали плохо скрываемую неприязнь.

– Ну и что особенного в этом настоятеле Арса?.. – говаривали некоторые с пренебрежением. – Мы его знаем еще по семинарии. Умом он не блистал, у него всегда были проблемы с экзаменами. Впрочем, какое у него образование? Что он знает о мире? Ведь он даже газет не читает.

– Даже слишком очевидно, что он просто претендует на оригинальность. Почему он ходит в старой, заношенной сутане и в сто раз ремонтированных ботинках? Разве священник не должен заботиться о своем внешнем виде, хотя бы из чисто эстетических соображений?

– А что за типы приезжают в Арс? Педанты, люди, у которых не все в порядке с головой, постоянно ищущие нового духовного руководителя, простые мужики и обленившиеся мещане. Впрочем, не все из тех, кто приезжает в Арс, обращаются!

– Это фанатик, несдержанный энтузиаст, янсенист...

Вот такую омерзительную литанию читали в некоторых приходских домах о несчастном настоятеле Арса.

– Люди не приходят к нам на исповедь, они уверены, что должны тащить свои грехи в Арс, – жаловался настоятель из соседней деревни.

– Как будто его отпущение грехов имеет большую силу, чем наше!

– Нужно открыть глаза епископу, – предложил другой священник. – Он должен положить конец этому безумию.

– Конечно, в это должны вмешаться власти.

– А я напишу Вианнею, – сказал отец Жан-Луи Боржон, молодой гордый священник, недавно назначенный настоятелем в Амберье.

– В любом случае так больше не может продолжаться.

– Все же многие люди после паломничества в Арс становятся в наших приходах образцами благочестия, – робко заметил отец Бландон, чтобы немного сгладить высказывания своих собратьев.

– Лишь бы в этом возвеличивался Христос, как говорит святой Павел, – добавил кто-то из старших священников.

– Предположим, – сказал другой, – что этот настоятель из Арса действительно святой. Но это все. Ведь он никакой не ученый.

– Мой дорогой друг, – вмешался профессор философии, который до сих пор не принимал участия в дискуссии, – у него и мудрости тоже много. Это видно из его высказываний на разные темы. Он смотрит на жизнь в свете Святого Духа.

– Но все же он почти не знает теологии, – снова вырвалось у отца Боржона. – Все-таки я ему напишу.

Когда несколько дней спустя мсье Манди вошел в приходской дом, отец Вианней читал письмо и сладостно улыбался.

– Судя по вашему выражению лица, вы получили какое-то приятное известие.

– О, да! Известие, за которое я безмерно благодарен тому, кто мне его прислал. Послушайте, что мне написал кто-то, чьего имени я вам не могу сказать:

«Вас почти повсюду называют святым, однако не все, кто вас посещают, возвращаются обращенными. Вам бы следовало немного умерить свое безрассудное рвение. В противном случае, к нашему великому сожалению, мы будем вынуждены обратиться к епископу. Священник, который так слабо знает теологию, не должен сидеть в исповедальне».

– Это письмо, несомненно, написал очень плохо воспитанный человек, – сказал мсье Манди, хмуря брови. – Бросьте его в огонь. Оно не заслуживает того, чтобы над ним задумываться.

– Напротив, здесь есть над чем задуматься! Ведь его написал человек образованный. Кроме того, он прав. То, что он пишет, святая правда.

– Как? – удивился Манди.

– Ну, да. В каждой семье есть наименее способный ребенок. У нас дома таким ребенком был я.

– Отец Жан, среди паломников были и образованные люди, и профессора, но и они уезжали с глубоким воодушевлением.

– Это не так. Чего вы хотите? Ведь я даже не закончил базовый курс обучения. Конечно, почтенный отец Баллей занимался со мной каких-то пять или шесть лет, но это был тщетный труд. В мою бестолковую голову ничего не входило. Все мои собратья в священстве намного образованнее меня. Среди них один я как Борден, этот полоумный в нашей деревне.

– Вы к себе несправедливы, ведь вы же знаете, кто вы.

– Нет, я говорю это совершенно серьезно.

– Надеюсь, вы дадите достойный ответ этому незнакомцу.

– Видите, я уже приготовил перо и бумагу. Но что вас ко мне привело?

– Мне довольно неловко об этом говорить... – ответил мсье Манди после минутного колебания. – Вы знаете, что в деревне уже не осталось ни одного трактира. Время от времени какой-нибудь пришелец пытался открыть новый, но всякий разему приходилось свернуть свое дело.

– Это меня очень радует, – с удовольствием заметил отец Вианней.

– Все это очень хорошо, но теперь нам негде принимать паломников, а их прибывает в Арс все больше и больше. Некоторые не могут совершить путешествие и туда, и обратно в один и тот же день, поэтому нам приходится их где-то размещать. Некоторые ищут приюта у хозяев, но остальные вынуждены ночевать под открытым небом. Поэтому нам бы очень пригодился какой-нибудь трактир или, скорее, гостиница.

– Гостиница? В Арсе?

– Да, именно. Я вам скажу, что думаю. Старик Пертинан мог бы открыть ее в бывшем трактире, если бы вы на это согласились. Конечно, он должен будет дать кое-какие гарантии.

– Гостиница в Арсе! – повторил священник, качая головой. – Может, вы и правы. Нельзя допустить, чтобы люди ночевали под открытым небом.

– Вот видите, отец, речь идет о благом деле.

– Господь Иисус сам говорит в притче о гостинице, в которую добрый самарянин завез побитого разбойниками путешественника. «У доброго самарянина», вот было бы красивое название для гостиницы в нашей деревне.

– Пертинан был не самым худшим трактирщиком, – сказал мсье Манди. – Кроме того, у него пятнадцать детей, и хотя он работает почтовым курьером, ему совсем не легко их прокормить.

– Да, у Пертинана хорошие дети. Но вы говорили что-то о гарантиях. Я их требую категорически.

– Каких же гарантий вы требуете?

– Их очень легко перечислить: никаких танцев, никаких карт, никакого алкоголя. Столовая должна закрываться в воскресенье и праздники во время святых Месс, а также вечером в довольно раннее время. Хозяин должен следить за порядком и хорошим поведением клиентов.

– Пертинан наверняка на это согласится.

– Тогда все в порядке, я освящу гостиницу «У доброго самарянина». Но кое-что еще лежит у меня на сердце.

– Что такое?

– Школа для мальчиков. У девочек уже есть своя школа, а мальчики остаются обиженными.

– Мы организовываем для них школу каждое лето.

– Да, но дети в ней едва успевают научиться писать свое имя. А им нужна настоящая школа, чтобы они когда-нибудь могли получить лучшее образование, чем их настоятель. Наш уважаемый учитель, мсье Дюма, не многому научил нас, да и это хромало на обе ноги. Я всегда был последним как в латыни, так и в философии и теологии.

– А кто будет учителем?

– Ох, кто-нибудь да найдется. Раз уж вы идете к Пертинану, пришлите ко мне Жана. Я хочу поговорить с ним.

– Жана?

– Да, Жана. Он парень способный и умный, поэтому может стать материалом для будущего учителя.

– Ваш план не так уж и плох, – сказал мсье Манди на прощанье. – Я пришлю к вам юного Пертинана. Но вы не бойтесь резко ответить тому, кто написал вам вот это... – добавил он, указывая на оскорбительное письмо.

– Конечно. Можете быть в этом уверены.

Несколько дней спустя настоятель Амберье получил письмо из Арса и быстро его прочитал. Было оно следующего содержания:

Дорогой и досточтимый собрат!

Сколько же у меня причин, чтобы питать к вам искреннюю любовь. Вы один хорошо поняли меня. Раз вы оказались так добры и милосердны и пожелали заняться моей бедной душой, я прошу вас помочь мне получить эту милость, которой я добиваюсь уже долгое время, а именно чтобы меня кто-нибудь заменил на моей должности, которой я недостоин, а я бы смог перевестись в какой-нибудь уголок и там оплакивать свою ничтожную жизнь. Сколько же епитимий мне еще нужно исполнить, сколько актов удовлетворения за грехи совершить, сколько слез пролить!

Я искренне благодарю вас за ваши добрые советы. Я в полной мере признаю свою глупость и недостаток способностей. Если люди из соседних приходов, которые приступали у меня к святым Таинствам, не стали лучше, меня это очень ранит. Поэтому прошу вас написать нашему епископу, который, я надеюсь, будет так добр и заменит меня кем-нибудь другим. Дорогой отец настоятель, прошу вас, молитесь за меня, чтобы Господь Бог даровал мне эту милость, дабы я мог совершать меньше зла и творить больше добра.

С благодарностью,
Жан-Мария Вианней,
бедный настоятель Арса.

Еще в тот же самый день отец Боржон пошел к своему соседу, серьезному священнику, и показал ему письмо.

– Скажите мне, отец, разве то, что он здесь написал, это не самое настоящее издевательство?

– Нет, мой друг. Это не издевательство и не ложное смирение. Настоятель Арса действительно так думает, как написал. Мне кажется, дорогой мой друг, что вы должны попросить прощения у нашего благочестивого брата. На вашем месте я бы не откладывал это ни на один день.

Отец Боржон вернулся домой необычайно взволнованный. Назавтра с самого утра он отправился в Арс и бросился к ногам отца Вианнея, прося его о прощении.

– Но, мой дорогой брат, – воскликнул настоятель, поднимая его и обнимая, – вовсе не нужно просить прощения. Я вам действительно очень благодарен. Вы открыли мне глаза.

– Напротив, это ваше письмо открыло мне глаза. Я вижу, как сильно я согрешил завистью и эгоизмом. Да простит меня Господь.

В продолжение разговора он спросил у отца Вианнея, действительно ли он намеревается отречься от прихода и предаться уединению.

– По правде говоря, всю свою жизнь я мечтал лишь об одном: служить Богу в уединении. И я молюсь каждый день, чтобы добрый Бог исполнил это мое самое заветное желание.

– Отец настоятель, храм полон людей, которые хотят вас увидеть и исповедоваться, – позвал его один из министрантов, влетая в комнату, как снаряд. – Могу ли я сказать, что вы сейчас придете?

– Да, да. Я уже иду, – ответил священник. – Если бы вы знали, отец, как меня пугает этот приток людей и как неспокойно мое сердце от такой ответственности! – тяжело вздохнул он. – Прошу вас, молитесь за меня усердно.

– И вы молитесь за меня, дабы Господь даровал мне хотя бы частичку вашего рвения и великодушия, – ответил отец Боржон, растроганный до глубины души.

С этого дня настоятель из Амберье ни себе не позволял, ни от других не терпел ни единого слова против своего собрата из Арса.

Тем временем на столе епископа в Беллей накапливались письма с резкими нападками на отца Вианнея. Однако все они оставались без ответа.

Во время встречи по случаю окончания приходской миссии в Треву епископ Деви, принявший в ней участие, проявил к бедному настоятелю Арса особое расположение, посадив его рядом с собой.

– Видимо, он хочет оказать ему почет, – шептались священники.

– И сказать только, что отец Вианней даже пояса не носит, – сказал какой-то священник так громко, что его услышал даже епископ. Тень недовольства промелькнула на лице епископа.

– Отец Вианней без пояса значит больше, чем многие с поясом, – ответил отец декан.

– Совершенно верно, – подтвердил епископ. Минуту спустя он отвел насмешника в сторону и отчитал его за недостаток такта.

– Но, Ваше Преосвященство, ведь это совершенно неблаговоспитанный человек, – оправдывался пристыженный священник.

– Не знаю, благовоспитанный ли он или нет, – ответил епископ, но я знаю одно: его освящает сам Святой Дух. Я знаю и то, что к нему относятся как к сумасшедшему, но я бы хотел, чтобы у всех моих священников была хотя бы самая малость такого безумства.

Большое искушение (1839-1840)

Дверь в школу для мальчиков тихо отворилась.

– Отец Жан! – хором закричали все дети, вскакивая со скамеек и окружая своего настоятеля.

– Тихо! Дети! – успокаивал их священник, улыбаясь. – Я вам привел гостя. Быстро садитесь на свои места. Что подумает этот священник о мальчиках Арса?

Только теперь дети заметили молодого священника, вошедшего в класс вместе с отцом настоятелем. Шум сразу же утих, каждый вернулся на свою скамейку.

– Это отец Теляд, священник из Монпелье. Он пробудет у нас несколько недель и будет мне немного помогать. Он также будет учить вас религии, если вы будете послушными.

– А он умеет рассказывать? – спросил Бернар Матен, мальчик, которого двенадцать лет тому назад отец Вианней на руках принес в «Дом Провидения».

– Конечно, умеет. Вы увидите, что он рассказывает лучше меня.

– Не верю, – признался Жозеф Коттон, сын усадебного садовника.

– Рассказ! Рассказ! – стали требовать все дети хором.

– Сперва посмотрим, чему вы научились. Что вы сейчас делаете?

– Пишем сочинение о лаптях, – серьезным тоном ответил Бернар.

– Малыши пока еще учатся писать первые буквы, – объяснил учитель. – А поскольку это им показалось слишком трудным, они предпочитают петь.

– Петь лучше, чем писать, – заявить Пьер Трев.

– Когда я вырасту, я буду земледельцем, и мне не понадобится писать.

– Рассказ! Рассказ! – нетерпеливо добивались дети. Добрый отец настоятель не позволил долго себя упрашивать и начал рассказывать о жизни святой Филомены, юной греческой княжны, и о ее героическом мученичестве. Он описал мрачную темницу, в которую ее приказал бросить кесарь за то, что она была христианкой, хотя ей было всего тринадцать лет. Детям казалось, что они слышат звон цепей и видят палача, который тащит ее по улицам Рима, видят огненные стрелы, выпущенные в сердце мученицы. Но вот, на полпути стрелы вернулись и пронзили грудь тех, кто их выпустил.

– Ну и хорошо, – воскликнули дети. – А что дальше?.. Что потом?..

– Затем палач завел ее на эшафот, поднял свой огромный топор, молниеносно его опустил и отрубил мужественной девочке голову.

Конечно, все истории мученичества оканчивались одинаково. Но особенная боль охватывала при мысли, что бедной княжне было всего тринадцать лет.

– Она была еще маленькой девочкой, – сказал в заключение настоятель. – Вы же мальчики, но я не знаю, смогли бы ли вы так мужественно умереть за Господа Иисуса, как святая Филомена.

– А вы тоже умеете так красиво рассказывать? – недоверчиво спросил молодого священника Жозеф.

– Никто не умеет рассказывать так, как наш отец Жан, – Уверенно заявил Бернар.

– Уже пора. Мы должны идти, – сказал настоятель. – Мальчики, будьте послушными и радуйте вашего нового учителя.

Затем отец Вианней со своим собратом отправился в «Дом Провидения», где его посещение вызвало не меньшую радость, чем в школе у мальчиков.

– Земля без детей была бы как небо без звезд, – сказал настоятель по возвращении домой отцу Теляду, которого епископ прислал в помощь на тяжелые зимние месяцы.

– Как вы, должно быть, счастливы! – сказал молодой священник, с уважением глядя на отца Жана. – Сколько радости вы приносите детям, сколько поддержки и утешения даете всем тем, кто теснится у вашей исповедальни!.. – Но лицо настоятеля помрачнело, и он ответил усталым голосом:

– Не говори, мой друг, что я счастлив. Вся эта шумиха вызывает у меня тревогу. О, если бы я мог из всего этого вырваться и закончить свою жизнь где-нибудь в уединении! Бремя ответственности за такое число душ для меня слишком тяжело, и меня охватывает дрожь при мысли о том дне, когда мне придется за все это ответить.

– Но вам нечего бояться.

– В таком случае вы еще не знаете, что значит покинуть приходской дом и предстать перед Богом лицом к лицу! – ответил отец Вианней, вздыхая.

Отец Теляд оставался в приходе еще два месяца. Изо дня в день в нем возрастало почтение к настоятелю, святость которого проявлялась все более и более. Он помогал ему во всем по мере сил и возможностей: учил религии, посещал больных в отдаленных хозяйствах, произносил проповеди, крестил, спешил с последним служением к умирающим. Несмотря на это, отец Вианней с трудом находил какой-нибудь час свободного времени для дружеской беседы или короткого совместного отдыха. Его просто заливал непрестанный поток паломников, немного уменьшавшийся во время зимы.

Когда настоятель Арса не мог найти необходимого времени для уединенной молитвы перед Святыми Дарами, он испытывал невыразимую муку. Задолго перед рассветом он отправлялся в храм, где часто его уже ожидали кающиеся. Как он был счастлив, когда ему удавалось найти хотя бы минутку, чтобы преклонить колени на ступеньках алтаря и поклониться Божественному Учителю! Так он, сложив руки и не отрывая взгляда от дарохранительницы, оставался настолько погруженным в созерцание, что ему нужно было напоминать, что в часовне святого Иоанна Крестителя его ждали кающиеся. Отец Теляд прошел школу настоятеля Арса не напрасно. В меру своих слабых сил, он пробовал ему подражать, однако отец Вианней, который был так немилосерден к себе, заботливо присматривал за своим собратом.

– Мой дорогой друг, – сказал он ему однажды, когда отец Теляд спросил его о способах аскезы, – дьявола совершенно не беспокоит бич или другие орудия самоумерщвления. То, что его побеждает, – это недостаток питья, еды и сна. Ничто другое не наводит такого ужаса на дьявола, и ничто так Богу не мило. Сколько раз я сам испытал это на себе! Когда я был один и добрые девушки из «Дома Провидения» мною не занимались, я мог следовать в питании своему собственному вдохновению. Зачастую я целый день совершенно ничего не ел. Тогда я получал от Бога все, о чем просил Его для себя и других.

Когда пришло время возвращения и прощания с настоятелем Арса, у отца Теляда от грусти защемило сердце. Когда епископ Беллей спросил его, что он думает об отце Вианнее, он, не колеблясь, ответил:

– Я считаю его святым.

– Таково и мое мнение, – добавил епископ.

 

***

Следующий год принес необычайный наплыв паломников в Арс. Со всех уголков Франции прибывали люди, чтобы увидеть святого настоятеля и исповедовать перед ним свои грехи. Но чем больше отец Вианней вкладывал сил в то, чтобы вернуть мир другим, тем меньше его находило его собственное сердце и тем больше в нем возрастала жажда молчания и одиночества. Во время бессонных ночей он читал книгу о великих фивейских отшельниках. Как он завидовал их счастью! Какими роскошными ему казались эти скрытые уголки, где они жили и где он тоже мечтал укрыться, чтобы молиться и, выражаясь его собственными словами, чтобы «оплакивать свою бедную жизнь»!

В одну из таких ночей ему впервые пришла в голову мысль, которая в первый момент ужаснула его, но потом становилась все более навязчивой, – мысль уехать из Арса.

Но, покидая свою паству, не станет ли он наемником? Не станет ли он беглецом в глазах прихода, епископа и даже в глазах самого Господа Иисуса?

Откуда происходила эта мысль о бегстве? Действительно ли от Бога, или, может, дьявол подсовывал ее ему в таком обольстительном свете? Тщетно мучился бедный настоятель, пытаясь познать волю Божью. Напрасно призывал он своих самых возлюбленных святых и в горячей молитве складывал руки перед образом святой Филомены.

С каждым днем лицо его становилось все бледнее. Паломники удивлялись, почему священник настолько рассеян, что просит их во время исповеди повторить грехи, извиняясь, что не расслышал.

Жан Пертинан, Катрин Лассань и мсье Манди наблюдали за ним с беспокойством. Даже дети заметили в нем перемену и не раз безрезультатно просили его об интересном рассказе.

Дошло наконец до того, что, как отец Вианней ни старался, он поддался сильному искушению. Однажды ночью он проснулся около двух часов, чтобы по своему обыкновению отправиться в храм. Однако вместо этого он вышел из деревни с фонарем в руке и пошел по дороге, ведущей в Вильфранш.

Он шел в ночи, как лунатик. Свеча в фонаре, блеснув в последний раз, потухла. Его окутала непроницаемая тьма. Ни одна звезда не светила на небе.

Несмотря на это, он продолжал идти и наконец дошел до большого придорожного креста. Он никогда не проходил мимо этого знака, не поприветствовав страдающего Христа. Поэтому он опустился на колени и поклонился до земли. Какая-то необыкновенная тишина вдруг охватила священника, и в этой тишине он услышал голос Безграничной Любви:

– Куда ты идешь, Жан?

– Господи, я иду искать тебя в уединении. Прошу Тебя, позволь мне уйти.

Тогда он услышал ответ невидимого во мраке Господа Иисуса:

– Жан-Мария Вианней, ищи Меня не в уединении, а в душах, которые Мое милосердие приводит к тебе. Одна душа значит более, чем все молитвы, которые ты мог совершить в уединении. Возвращайся! Иди в свой храм. Израненные души ожидают там доброго самарянина.

Тогда настоятель Арса встал и вернулся той же дорогой, что и пришел. Он пал на колени перед дарохранительницей и поблагодарил Бога за свет, которым Он одарил его в ночном мраке.

Чудо маленькой святой (1843)

Отец Вианней целый день провел в исповедальне и вышел из нее лишь вечером, чтобы совершить майское богородичное богослужение.

В переполненном храме все головы обратились в сторону священника, тяжелой и уставшей походкой восходившего на амвон. Чуть слышным голосом он начал проповедь о Матери Божьей. После нескольких предложений его схватил страшный приступ кашля. Он мучительно пытался набрать воздуха, лицо его покраснело, он судорожно схватился руками за перила амвона, шатаясь и трясясь, как дерево под ударами топора. Слушателей охватил страх. Жан Пертинан быстро вбежал по ступенькам на амвон, чтобы поддержать теряющего сознание настоятеля, и подоспел как раз вовремя.

Тяжело опершись на плечо молодого учителя, отец Вианней с трудом добрался до дома. Он весь трясся от холода и высокой температуры. Его раздели, положили на убогую постель и немедленно послали за врачом. Когда прибыл доктор Сонье, больной потерял сознание.

– Что с ним? – дрожащим голосом спросил Жан Пертинан.

– Наверное, острое воспаление легких, – ответил врач. – Ему нужен хороший уход, и нельзя ни на миг оставлять его одного.

– Состояние больного настолько серьезно? – снова спросил учитель.

– Состояние его очень серьезное. В любой момент может остановиться сердце. Оно совершенно истощено. Но прежде всего нужно позаботиться о хорошей постели для больного.

Еще в тот же вечер граф Клод де Гаре приказал принести в приходской дом прекрасные матрацы, и истощенное тело бедного настоятеля перенесли на них. Врач также прописал ему средства для укрепления сердца, и они скоро были доставлены.

Жан Пертинан дежурил около больного всю первую ночь, и все это время отец Вианней оставался без сознания, его трясло.

Ночью пришел старик Манди и хотел сменить учителя, но тот не согласился.

– Пока у меня хватит сил, я его не оставлю.

– С ним нашу деревню покинет и Господь Бог, – вздохнул мсье Манди.

– Надо позвать священника, – снова сказал Пертинан. – Конец может наступить раньше, чем мы думаем. Я вам буду бесконечно благодарен, если вы захотите этим заняться.

– Да, конечно, – ответил мсье Манди и вышел из комнаты.

К утру жар немного спал. Отец Вианней проснулся, посмотрел большими глазами на Пертинана и с трудом проговорил:

– Боже мой, уже совсем светло. Я должен идти в храм. У исповедальни меня ждут люди.

– Вы больны, отец Жан, – ответил учитель, придерживая пытавшегося подняться священника, но тот снова с мучительным стоном упал на подушки.

– Мое бедное тело уже больше не может.

Отец Валентен, настоятель из Ясана и исповедник отца Вианнея, прибыл немедленно.

– Вы пришли в самое время. Я как раз хотел бы исповедоваться, – тихо произнес отец Жан.

Тем временем храм не пустел. Паломники и прихожане, стоя на коленях перед всеми святыми образами, слезно молились. Прибыли и священники из соседних деревень: отец Ренар и отец Лакот, оба родом из Арса, отец Реймон из Савинье, отец Дюбуа из Фарена, отец декан из Треву, настоятель Мизерье.

– Все за вас неустанно молятся... – сказала больному Катрин Лассань. – Дети приносят свои маленькие жертвы за ваше выздоровление. Одна девочка пообещала Господу Богу свою самую красивую куклу, если Он вернет вам здоровье.

– Боже мой, столько шума из-за одного бедного старого настоятеля! – ответил отец Вианней, улыбаясь сквозь боль. – Но хорошо, пусть молятся. Я хотел бы пожить еще несколько лет, иначе мне придется предстать перед Судьей с пустыми руками. Я сделал так мало добра.

– Но ведь руки ваши будут полны добрых дел, – ответил отец Валентен.

– Если бы только я мог схватиться за вашу сутану, – вздохнул отец Бландон, – то наверняка вошел бы вместе с вами на небо.

– Не делай этого, друг мой, – ответил настоятель Арса, весело глядя на своего полного собрата. – Моя сутана довольно худа, а врата небесные тесны, и нам обоим грозило бы остаться вовне.

Граф де Гаре привез из Лиона трех известных врачей. Но и они подтвердили, что состояние больного безнадежно.

Отец Вианней почти все время был без сознания. Восьмого мая, в день своего рождения, он пришел в себя и при виде доктора Сонье и его трех коллег пошутил:

– Теперь мне предстоит тяжелая битва с четырьмя докторами. Если бы прибыл еще и пятый, я бы проиграл.

– Вам уже лучше, вы уже можете шутить, – с облегчением заметил граф.

Однако в тот же день состояние больного ухудшилось до такой степени, что врачи потеряли всякую надежду.

Граф и Жан Пертинан все время дежурили возле больного, который почти не переставал метаться на постели. Видимо, его преследовали какие-то ужасные видения.

– В эту ночь, – сказал отец Вианней утром, когда немного спал жар, – я слышал победоносный рев бесов: «Он попался, попался, теперь он наш», – кричали они мне в ухо.

Жители Арса и паломники теснились у дверей приходского дома, чтобы что-нибудь узнать о больном. А тем, кто дежурил, не всегда удавалось удержать толпу, пытавшуюся проникнуть в комнату.

– Позвольте им, – говорил добрый настоятель, – позвольте детям прийти увидеть отца.

Паломники хотели исповедоваться у почти умирающего, и их отсылали к отцу Лакоту, занимавшемуся приходом, однако исповедальня в часовне святого Иоанна Крестителя была пуста.

– Позвольте мне преклонить колени у порога его комнаты, – просила отца Ренара одна дама из Лиона, – хоть бы он только посмотрел на меня и благословил. Это благословение принесет немного мира моей душе.

Клодина Ремон-Корсеве, потерявшая голос в результате постоянной ангины, не хотела уезжать из Арса, пока Господь Бог не решит судьбу своего слуги. Она нашла приют у мадам Фавье. Утром одиннадцатого мая ей удалось попасть в комнату больного, только что пришедшего в себя. Она подала ему табличку, на которой была написана ее просьба.

Жан Пертинан по просьбе настоятеля, который сам не мог читать из-за сильно упавшего зрения, передал ему содержание записи. Тогда священник немного приподнялся, попросил немую подойти поближе и тихо сказал ей:

– Дитя мое, лекарства, которые тебе прописали врачи, бесполезны. Впрочем, тебе их дали слишком много. Но добрый Бог хочет тебя исцелить. Обратись к святой Филомене. Положи табличку на ее алтарь и скажи ей, что если она не хочет вернуть тебе твой голос, пусть уступит тебе свой. Скажи ей также, что это я, ее настоятель, даю такое поручение.

Немая, не колеблясь, отправилась в храм. Она протиснулась через толпу верных к часовне Маленькой Святой, но, увидев плач и мольбы окружающих ее людей, на минуту засомневалась, последовать ли ей совету настоятеля Арса. Вдруг, следуя внутреннему вдохновению, она стерла свою предыдущую просьбу и написала слова: «Святая Филомена, исцели настоятеля Арса», а затем положила табличку на алтарь. Она с воодушевлением пыталась произнести какую-нибудь молитву, но ее немой язык пробормотал только несколько непонятных слов. Но потом из ее уст внезапно вырвался крик, и она во весь голос прокричала:

– Забудь обо мне, и исцели настоятеля Арса...

И свершилось чудо. Женщина была исцелена.

– Чудо! – воскликнула мадам Фавье, которая была вместе с ней.

– Чудо! – повторили сотни голосов в храме. – Святая Филомена совершила чудо!

Несколько человек схватились за веревки колоколов, и вскоре их звон сообщил о чудесном происшествии всей деревне.

– Спасибо тебе, Маленькая Святая, – повторял отец Вианней. – Ты действительно послушный ребенок.

Новая надежда воспламенила сердца всех людей. Раз святая исцелила немую, то она могла исцелить и своего самого верного почитателя. И люди стали молиться с двойным усердием.

Однако святая Филомена, казалось, была глуха к молитвам. Вечером разошлось известие, что у святого настоятеля началась агония. Отец Валентен, его исповедник, решил преподать ему последнее помазание, но хотел это сделать так, чтобы об этом не узнали паломники и прихожане.

– О, нет! – воспротивился отец Вианней. – Нужно, чтобы за меня молились все. Пусть ударят в колокола.

– Отец настоятель умирает, – передавали из уст в уста. В храме плакали и молились верные. Посреди улицы стояли на коленях те, кто не смог попасть внутрь. Бернар Матен поклялся, что не уйдет от фигуры святой Филомены, пока она не исцелит отца Жана.

В комнате умирающего молились на коленях семь священников, а с ними также граф де Гаре, мсье Манди, учитель Пертинан и Катрин Лассань.

Отец Вианней, получив Таинство больных, обратился к своей любимой святой с последней и полной упования молитвой, еще раз вверяясь ее покровительству. Потом сознание снова покинуло его.

– Это уже вопрос минут, – объявил врач.

– Сердце остановилось, – добавил он мгновение спустя.

– Requiem aeternam dona ei, Domine, – начали священники.

Но больной открыл глаза и глубоко вздохнул. Доктор с изумлением констатировал, что пульс снова появился.

– Я чувствую себя немного лучше, – сказал отец Вианней чуть слышным голосом. – Святая Филомена...

И улыбка осветила его лицо, тем временем как глаза искали на стене ее образ.

Он целых три часа лежал так неподвижно, сложа руки на груди. Потом новый приступ жара лишил его сознания. Ночь текла медленно. На рассвете отец Дюбуа отправился в храм, чтобы на алтаре святой Филомены совершить святую Мессу. На ступеньках алтаря он нашел мальчика, заснувшего от усталости, однако тот тут же вскочил и спросил:

– Как он?

– Удивительно, – ответил священник, – но вопреки всем ожиданиям состояние его немного улучшилось. Но все же у него пока сильный жар.

Бернар Матен необычайно набожно прислуживал во время святой Мессы, беспокоя своими молитвами все небо и всех святых.

Тем временем больной снова, казалось, был близок смерти. Он чуть дышал. В каждый момент ожидали последнего вздоха. Однако когда священник начал читать Евангелие, отец Вианней снова открыл глаза, и казалось, что он видит нечто скрытое от тех, кто его окружал. Уста шептали имя святой. Потом, глядя на Жана Пертинана, стоящего на коленях возле кровати, он довольно громким голосом сказал:

– Во мне произошла какая-то удивительная перемена. Я исцелен.

Немедленно послали за врачом, и он, недоверчиво покачав головой, констатировал общее улучшение, наступившее у пациента, которого он считал потерянным.

– Это совершенно необъяснимо, – пробормотал он.

– Лучше скажите: чудесно, – поправил его настоятель Арса, улыбаясь.

– Да, чудесно. Опасность миновала.

В мгновение ока известие об этом разнеслось по всей деревне. Зазвонили колокола, а люди пели гимн «Те Deum». Перед фигуркой Маленькой Святой было полно цветов. Девочка из «Дома Провидения» без малейшего сожаления бросила в огонь свою самую красивую куклу, не зная, как иначе передать свой дар Господу.

– Думаю, Господь Бог вылечил отца Жана из-за моей куклы, – призналась она Катрин Лассань. Это был не единственный обет, исполненный в приходе в то время.

Двадцатого мая, в день святого Бернардина Сиенского, отец Вианней впервые смог прийти помолиться к Святым Дарам в дарохранительнице. Было два часа ночи, когда колокола в Арсе начали звонить, поскольку священник, желая непременно служить святую Мессу, не мог долго оставаться натощак. Поддерживаемый Жаном Пертинаном он совершил на алтаре святой Филомены Святую Жертву. Бернар Матен ему прислуживал.

Отец Вианней с сожалением и тоской посмотрел на свою исповедальню, но он был еще слишком слаб, чтобы в ней сесть.

Это случилось лишь две недели спустя, когда вопреки всем запретам врача он снова взялся за свою работу – раздавать Божье милосердие. Доктор согласился закрыть глаза на это непослушание своего подопечного, но остался непреклонным в другом – он требовал полного изменения питания. С этой поры отец Вианней должен был иметь два полных приема пищи, при этом непременно мясо в обед и стакан старого красного вина.

Конечно, священник охотно бы отказался от рекомендаций врача, если бы его не обязал следовать им епископ. А когда в «Доме Провидения» его приглашали к щедро заставленному столу, то он начинал сетовать:

– Вот, посмотрите, каким я стал обжорой. Я уже больше не получу столько милостей.

– Господь Бог не для того вернул вам здоровье, чтобы лишить вас своей благодати, – решительным тоном опровергла его замечание Катрин Лассань.

– Да, я сегодня же отошлю матрац в усадьбу. Я буду очень рад, когда снова смогу спать на своем сеннике, – сказал он сам себе в утешение.

Двойной побег (1843)

Со времени тяжелой болезни отца Вианнея настоятель из Савинье, отец Антуан Реймон, почти постоянно пребывал в приходском доме в Арсе, а его приходом занимался один из соседских священников. Настоятель Арса с радостью принял его помощь и охотно приютил его у себя.

Отец Реймон был родом из соседней деревни Фарен и знал отца Вианнея с детства. Отец Матье Лорас, директор низшей семинарии в Максимье, где учился Антуан, всегда отзывался об отце Жане с почтением. Настоятель Савинье прекрасно помнил тот день, когда директор представил его отцу Вианнею как одного из самых способных студентов. Он помнил, что святой священник долго всматривался в него, а потом сказал:

– Быть способным – это большой дар неба. У меня его всегда не хватало, твой директор прекрасно об этом знает. Поэтому поблагодари Бога за то, что Он дал тебе быстрый ум, но остерегайся гордыни.

А когда отец Вианней узнал, что Реймон – из бедной семьи, он взял на себя стоимость его обучения в семинарии.

Отец Реймон был священником уже довольно много лет, но, несмотря на все свои способности, оставался настоятелем в такой никому не известной «дыре», как Савинье. Он уже долгое время жаловался на судьбу и с плохо скрываемой завистью обращал свой взор на Арс, ставший самым посещаемым местом паломничества во Франции. Каждый день сюда прибывали огромные толпы паломников, среди которых можно было увидеть и почтенных особ: художников, ученых, великих писателей, журналистов, и даже епископов и аристократов.

Увидев отца Вианнея на смертном ложе, он начал лелеять надежду, что может стать его преемником. Наверняка он сможет лучше, чем этот бедный старый священник, притягивать толпы паломников к своему амвону. Если ему дать первое место – поставить на подсвечнике, – его непременно вскоре заметят и ему-то, настоятелю из какого-то захолустья, наверняка поручат высокую должность в каком-нибудь из больших храмов в Беллей или даже Лионе.

Отец Вианней снова целыми днями просиживает в исповедальне и вскоре снова окажется на пределе сил. Скоро он снова сляжет, и тогда...

Уже начало смеркаться, и отец Реймон зажег лампу. На ступеньках послышались тяжелые шаги настоятеля Арса. Уже несколько недель тому назад отец Антуан заметил у своего собрата странную перемену, а в последние несколько дней непонятное беспокойство.

Войдя в комнату, отец Вианней сел напротив отца Реймона, долго молчал, а потом сказал:

– Я хочу покинуть Арс.

– Вы хотите уехать? – воскликнул молодой священник, и глаза его как-то странно засветились.

– Да. Я написал епископу просьбу назначить меня капелланом у минимитов в Монмерле. Я буду там только совершать святую Мессу, а кроме того обрету там желанное уединение, чтобы оплакивать свою бедную жизнь и приготовиться к смерти. Будьте любезны, занесите мою просьбу епископу, а затем пришлите его ответ в Дардийи.

– В Дардийи?

– Да, домой к моему брату. Я отправляюсь туда сегодня ночью.

– Сегодня ночью? – повторил отец Реймон с плохо скрываемой радостью.

– Да. Я уже все приготовил. Мой брат тоже знает о моем приезде.

– Вы говорили кому-нибудь о своем намерении?

– Никому, кроме воспитательниц из «Дома Провидения». У меня не хватило духу уйти, не попрощавшись с этими добрыми душами.

– В «Доме Провидения» три женщины, – сказал священник, хмуря брови. – Будут ли они молчать?

– Надеюсь, что будут, – вздохнул отец Вианней.

– Если прихожане начнут хотя бы чуть-чуть догадываться о ваших планах, они наверняка всеми возможными способами не допустят до этого. Пойду разузнаю что-нибудь.

Спустя довольно долгое время отец Реймон вернулся и сказал недовольным голосом:

– Около дома крутятся несколько мужчин и молодых парней. Это мне не нравится.

– Это случайность. Я пойду еще немного вздремну. Когда я буду выходить, прошу вас, не беспокойтесь.

На церковной башне пробило час по полуночи, когда Бернар Матен, стороживший за углом дома, увидел, что дверь приходского дома, выходившая в сад, отворилась. Какая-то темная фигура прошла вдоль забора и вышла через калитку. Это настоятель Арса, с бревиарием под мышкой, как вор, убегал из своего дома. Он приостановился на минутку, огляделся, а потом, скрываясь в тени кладбищенской ограды, быстро свернул в улицу.

– Отец Жан, – позвал его мальчик, подбегая, – куда вы собрались в такое позднее время?

– Дети в это время должны быть в постели. Что ты так поздно делаешь на улице?

– Я хотел, чтобы вы мне освятили четки, – промолвил, запинаясь, Бернар. – Вот эти...

– Ты приходишь ко мне с этим в полночь? У тебя будет на это время завтра.

– Вы, наверно, идете в храм? Можно я понесу ваш бревиарий?

Но отец Вианней еще сильнее сжал книгу под мышкой.

– Не задерживай меня больше. У меня нет времени.

С этими словами он как можно быстрее удалился. Мальчик побежал к часовому, который должен был дежурить у кладбищенской ограды.

– Он пошел, – кричал Бернар, быстро и глубоко глотая воздух после бега.

– И ты его не задержал? – спросил Антуан Синье, успевший задремать, прислонясь к ограде.

– Я боялся, как бы не получить.

– Ничего. Мы его все равно догоним.

И оба мальчишки бегом бросились в погоню за священником. Однако тучи заслонили месяц, и, кроме того, беглец, видимо, где-то затаился.

– Пойдем, скажем учителю, – решил Антуан. К несчастью; Жану Пертинану забыли сообщить о намерении настоятеля, и потому теперь пришлось потерять много времени, прежде чем он открыл дверь.

– Я догадывался, что это может произойти, – сказал Жан и незамедлительно пустился в погоню за беглецом. – Я приведу его обратно, – кричал он набегу.

Тем временем отец Вианней уже прошел Фонблен и, чтобы запутать преследователей, вместо того чтобы идти дорогой на Вильфранш, пошел напрямик через поля, но вскоре заблудился в темноте.

Только больше чем через час учитель заметил его на чьем-то свежем жнивье.

– Отец Жан, – окликнул его он, с трудом дыша, – почему вы нас покидаете?

– Жан, – ответил священник, беря своего бывшего ученика под руку, – прошу тебя, не задерживай меня. Позволь мне уйти.

– Но куда вы хотите идти?

– В родной дом. Я просил епископа отстранить меня от должности настоятеля в Арсе, а ответа буду ждать в Дардийи.

– А если епископ не согласится?

– Тогда я вернусь в Арс.

– Ну, что ж, ладно, я проведу вас в Дардийи.

– А дети?

– Они не умрут от горя, что у них сорвались уроки.

– Спасибо, – ответил отец Вианней, вздыхая с облегчением.

Рано утром оба путешественника добрались до моста в Треву. Сборщик платы сидел возле опущенного шлагбаума и спал. Пертинан хотел его разбудить, но отец Вианней остановил его:

– Пусть поспит бедняга. Сделаем небольшой крюк и перейдем Сону в Невилле.

В Невилле сборщик платы тоже, казалось, спал, но тут же вскочил, услышав приближающиеся шаги путешественников, и потребовал оплаты. Отец Вианней в спешке не взял с собой денег, и у учителя тоже не было с собой ни гроша. Священник хотел дать ему в залог свои часы, но сборщик от них отказался:

– Заплатите в другой раз. А если даже не придете, не важно, – и он поднял шлагбаум и пропустил их обоих.

Через четыре часа они наконец добрались до Дардийи. Путь был трудным, и отец Вианней дотащился до порога родного дома полуживой от усталости.

Брат и его семья приняли его с радостью. Невестка хотела сразу же подать ему завтрак, но священник отказался. Он попросил завести его в спальню и тяжело упал на кровать.

Тем временем в Арсе наступил настоящий конец света. На улицах и в домах не говорили ни о чем ином, как только о бегстве настоятеля. Сотни паломников слонялись по деревне, не зная, куда себя девать. Напрасно отец Реймон пытался успокаивать возмущенные умы, объясняя, что если бы даже отец Вианней не вернулся, то ведь в Арсе останется он, так что в любом случае приход без священника не останется.

Однако к его удивлению люди оставались равнодушными к его словам. Большинство паломников сразу же уехали, некоторые даже вернулись тем же дилижансом, которым приехали.

– Но ведь святая Филомена ждет вас, – уговаривал людей отец Реймон, – почему же вы прерываете паломничество у самой цели?

– Мы приехали посмотреть на святого настоятеля, – отвечали люди.

Конечно, при случае люди навещали и Маленькую Святую, но настоящей целью паломничества был исключительно он сам, отец Жан-Мария Вианней.

Граф Клод де Гаре, с недавнего времени глава коммуны, пришел в приходской дом и спросил отца Реймона, не знает ли он, куда подевался настоятель.

– Наверняка он в Дардийи. Но он назначил меня своим заместителем. Поэтому богослужениями и паломничествами должен заняться я.

– Вы лучше займитесь возвращением нашего настоятеля. Без отца Вианнея Арс уже не будет Арсом, и ни о каких паломничествах не будет и речи.

– Вы не верите, что паломничества к святой Филомене будут совершаться и впредь? – спросил отец Реймон неуверенно.

– Вы действительно не понимаете, что люди сюда приходят только ради нашего настоятеля? – ответил вопросом граф и ушел, покидая молодого священника со своими мыслями.

Если такое огромное число паломников посещают Арс исключительно из-за святого настоятеля, то в таком случае чего ради стремиться стать его преемником? Без паломников Арс снова станет глухой дырой, как это было до недавнего времени, еще менее привлекательной, чем Савинье. Поэтому отец Реймон решил отправиться в Беллей, передать епископу письмо отца Вианнея и попросить совета.

Подождав два дня, Пертинан вернулся в Арс и сообщил, что пока что отец настоятель должен остаться в Дардийи. Граф де Гаре велел запрячь лошадей, и несколько часов спустя он уже был у родного дома святого.

Франсуа Вианней выразил свое недовольство по этому поводу и отказался дать какие-нибудь сведения. Однако он разрешил графу войти в дом и написать отцу настоятелю письмо.

В большой спешке граф написал несколько предложений и снова сел в карету.

– Было бы удивительно, если бы он вернулся сюда снова... – смеясь, заметил Антуан, шестнадцатилетний рослый парень, племянник отца Вианнея.

– Мне тоже кажется, что они оставят твоего бедного дядюшку в покое, – вздохнул его отец.

– Папа, если хочешь, я буду охранять дом с вилами. Тогда уж точно никто не войдет.

Около полудня почтальон принес два письма, которые Франсуа передал брату вместе с письмом графа.

– Может, епископ написал ответ? – живо спросил отец Вианней, увидев брата.

– Не знаю. Ты ведь знаешь, что я не умею читать. Настоятель сначала открыл письмо графа.

«Дорогой и глубокоуважаемый отец Жан!

Мы до глубины души потрясены вашим внезапным отъездом и не перестаем просить Бога, чтоб Он вернул нам Вас. Пока что просим Вас не принимать никакого решения. Вам нужен отдых. Я знаю об этом более чем кто-либо. Но не забывайте о своем “Доме Провидения”, для которого вы единственная опора и который не может без Вас существовать».

Затем отец Вианней открыл другое письмо, в котором Катрин Лассань заклинала его вернуться, потому что без него все распадется, а «Дом Провидения» перестанет существовать.

Последнее письмо было от владельца гостиницы для паломников, которую недавно, вопреки воле настоятеля, открыл какой-то пришелец.

«Отец Настоятель, – писал этот человек, беспокоясь за свое дело, – убедительно прошу вас, чтобы Вы нас не покидали. Вам известно, что я всегда говорил и сейчас со всей искренностью повторяю, что если в моем доме происходили какие-то неподобающие вещи, я готов полностью подчиниться Вашему решению».

Отец Вианней отложил письмо, улыбаясь. Затем он еще несколько раз перечитал письмо Катрин Лассань, которое было настоящим криком о помощи.

Вдруг в комнату влетел Антуан с криком:

– Дядюшка, посмотри в окно. Целый караван! Боже, я должен идти за подкреплением.

Отец Вианней подошел к окну и увидел толпу людей, приближающихся к дому.

– Паломники из Арса! – оторопел он.

– Мне их прогнать? – спросил мальчик. – Если нужно, мы забаррикадируем дверь дубовыми колодами.

– Нет, нет! Я уже иду. Нельзя отправить этих добрых людей ни с чем, ведь они проделали такой длинный путь. Идите со мной в храм, – добавил он, обращаясь к паломникам. Он пошел впереди их и сел в исповедальню, откуда вышел только много часов спустя.

В субботу шестнадцатого сентября, еще задолго до рассвета, сильный стук в дверь поднял на ноги весь дом Вианнеев. Антуан подскочил к окну и увидел толпу людей, состоящую не меньше чем из двадцати молодых парней, которые просили увидеться с отцом Жаном.

– Мы не откроем! – крикнул Антуан.

– Но ведь мы пришли из Арса, – ответил Франсуа Пертинан, возглавлявший все это посольство.

– Идите туда, откуда пришли. Вы нам тут не нужны.

– Откройте нам, – просил Антуан Синье.

– Мы наверняка найдем нашего настоятеля в храме, – в свою очередь сказал самый младший из всех Бернар Матен.

– Я же вам сказал, подите прочь, – кричал Антуан Вианней. Но в тот же самый момент открылось второе окно, и к своей огромной радости посланники из Арса услышали голос своего настоятеля, который поприветствовал их совершенно дружелюбно.

– Подождите минутку. Я сейчас вам открою.

– В таком случае мне здесь делать нечего, – сказал молодой Вианней и со всей силы захлопнул окно.

Минуту спустя парни из Арса вместе со своим настоятелем отправились в храм, чтобы принять участие в святой Мессе. После Мессы они терпеливо ждали у дверей, пока не появился отец Вианней и не пригласил их на завтрак.

– Нет, ни в коем случае, – отказывался Пертинан. – Мы сделали, что должны были сделать, и не хотим быть обузой для вашей семьи.

Потом все делегаты заклинали своего пастыря вернуться вместе с ними.

– Мы не можем вернуться в Арс без вас, – сказал Антуан Синье.

– Пока что я не могу ничего вам пообещать. В ближайший вторник я совершу святую Мессу в Фурвьер, во время которой буду просить Бога, чтобы Он открыл нам свою волю. Теперь возвращайтесь домой и молитесь, чтобы Бог осветил меня.

Перед самым обедом у дома появился какой-то священник. Отец Вианней с распростертыми объятиями выбежал навстречу отцу Реймону.

– Вы принесли мне ответ епископа?

Отец Реймон отдал письмо, и отец Вианней немедленно открыл его. Епископ отказывал ему в назначении в Монмерль, о котором он просил, но зато предлагал ему должность капеллана в храме Божьей Матери в Бомоне. Но вместе с тем епископ всей душой настаивал, чтобы отец Вианней хорошо обдумал и спросил себя серьезно, не будет ли лучше вернуться в Арс.

Тем временем жители Дардийи были обеспокоены затянувшейся беседой священников.

– Он хочет забрать у нас дядю, – ныл Антуан Вианней.

Когда отец Реймон наконец собрался уходить, его сопровождали подозрительные и даже враждебные взгляды.

После полудня настоятель Дардийи предупредил отца Реймона:

– Как можно быстрее уходите из деревни. Люди догадываются о цели вашего прихода. Прошу вас оставить отца Вианнея в покое, если вы не хотите иметь неприятности.

– Я здесь по поручению епископа, – спокойно ответил священник.

– Люди не хотят его здесь видеть, – сказал настоятель, обращаясь к отцу Вианнею. – Я боюсь, что это может плохо кончиться.

– О, прошу вас, не беспокойтесь за отца Реймона. Его не так просто запугать.

Вечером глава коммуны Дардийи в сопровождении нескольких советников появился в доме Вианнеев.

– Переезжайте в свой родной дом и живите здесь, – предложил он настоятелю Арса. – Нам наверняка удастся получить для вас на это разрешение епископа.

– Друзья мои! Если бы вы это сделали, мне бы это было весьма на руку, – радостно ответил отец Жан.

Люди из Дардийи решили, что они благополучно уладили это дело, и, как и посланники из Арса, с наступлением сумерек вернулись домой. Ушли домой и часовые, охранявшие дом Вианнеев. Тем временем настоятель Арса обсуждал с отцом Реймоном план второго побега, ибо похоже было, что жители Дардийи станут удерживать его силой, как только увидят приготовления к отъезду. Вечером отец Реймон отправился в Альбиньи, где он должен был ожидать настоятеля.

Задолго до рассвета открылись дворовые ворота, и Франсуа Вианней вывел из конюшни лошадь, помог брату сесть на нее, а сам повел лошадь в поводу.

Как только появилась деревня Альбиньи, отец Вианней попрощался с братом и дальше уже пошел пешком.

В храме он совершил святую Мессу и в сопровождении отца Реймона отправился в Бомон, место паломничества, расположенное немного поодаль, среди домбских прудов.

Через пять часов они прибыли в Сен-Марсель. Глава этой местности узнал настоятеля Арса и пригласил его вместе с его спутником к себе на короткий отдых. Известие об этом в мгновение ока разнеслось по окрестностям, так что возле дома образовалось целое сборище. Люди провели отца Вианнея в храм, где он произнес им проповедь о бренности всего земного и небесном счастье. Потом возчик отвез их в Марлье, приход, которому принадлежала часовня в Бомон. Когда они наконец добрались до цели своего путешествия, уже было темно.

Утром следующего дня отец Вианней служил святую Мессу в часовне.

– И что вы решили? – спросил отец Реймон, когда настоятель вернулся в ризницу.

– Еще ничего. Но я буду просить Господа о свете, когда буду прислуживать вам во время Божественной Литургии.

Когда после святой Мессы отец Реймон сложил священнические облачения, отец Вианней признался ему испуганным голосом:

– Господь не хочет, чтобы я здесь остался.

– И куда же вы теперь отправитесь?

– Мы вернемся в Арс, – ответил отец Вианней.

На телеге их подвезли до Амберье-ан-Домб. Там отец Вианней признался, что плохо переносит поездки на повозке и предпочел бы последние километры до Арса преодолеть пешком. Но перед этим он хотел немного отдохнуть в храме и помолиться у дарохранительницы.

Пока он, погруженный в молитву, пребывал в храме, отец Реймон послал гонца, чтобы предупредить жителей Арса, что их настоятель через какой-нибудь часок будет в деревне.

Около пяти часов вечера, весь покрытый пылью, опираясь на трость, отец Вианней наконец добрался до своего прихода. Под праздничный звон колоколов его встречала почти вся деревня, и в атмосфере всеобщей радости его торжественно провели на площадь перед храмом. В этой радости приняли участие и паломники, так что настоятель с трудом защищался от чрезмерного энтузиазма толпы.

– Что пропало, – с добродушной улыбкой сказал отец Вианней, – то нашлось. Я вас, дорогие дети, никогда больше не оставлю. Я вас больше никогда не покину.

Потом он отправился в «Дом Провидения», где его приветствовали учительницы и дети. Но отец Вианней настолько устал, что не мог стоять и опустился на стул.

В тот день «Ангел Господень» пробили раньше обычного, и весь приход вверил своего пастыря покровительству Божьей Матери.

– Теперь известно, что это Господь Бог привел его обратно к нам, – сказал граф де Гаре Жану Пертинану.

– Но и он тоже убедился в том, что нигде не обретет покоя, ибо, куда бы он ни пошел, человеческое беспокойство последует за ним, – сказал управляющий школы. – Но я знаю и то, как сильно он жаждет одиночества. Да дарует Господь утешение нашему пастырю!

Под крестом (1846-1849)

Одиннадцатилетний Пьер Синье поднялся на своем ложе страданий и выглянул в окно. А посмотреть было на что! По улице с песнями и молитвами шли в храм паломники. Бродячие торговцы выложили свои товары: фрукты и газеты, четки и медальоны, а также портреты отца Вианнея. Под окном как раз проезжал дилижанс из Лиона, и лучший друг Пьера, Робер Пертинан, не забыл поприветствовать его, посигналив ему рожком, как только мог красивее.

Но не этого ждал маленький больной. Каждый день около полудня он ждал визита, который позволял ему на короткое время забыть о страшной боли, пронзавшей его члены. Играя, он поджог сарай своего отца. Его вытащили из огня в последний момент, но он получил такие сильные ожоги, что мучился несказанно, особенно в такие дни, как сегодня, когда ему меняли бинты.

Вдруг у него вырвался крик радости – он увидел отца Вианнея, который, опираясь на трость, шел по направлению к дому семьи Синье.

– Как поживаешь, дитя мое? – спросил священник, входя в дом.

– Хорошо, – ответил мальчик, и радость осветила его обожженное лицо.

– Бедняжка, как сильно ты мучаешься!..

– Нет, отец Жан. Вчера страшно болело, а сегодня я уже почти ничего не чувствую.

– А что будет вечером?

– Вечером тоже будет страшно больно, но завтра уже болеть не будет.

– Ты, наверное, хотел бы выздороветь побыстрее?

– Ах, отец Жан, вы же знаете, что это случилось по моей вине. Я был непослушным, и если бы я выздоровел, я бы мог опять таким стать. Поэтому лучше я поболею. И еще...

– Что еще?

– Если бы я выздоровел, вы бы ко мне не приходили. Расскажите что-нибудь, пожалуйста.

– Ну, хорошо, слушай! В одной деревушке провинции Дофине, Ла-Салетт, двум маленьким пастушкам явилась Божья Матерь – Максимену, которому примерно столько же лет, что и тебе, и пятнадцатилетней Мелани. Дети видели Ее на лугу, на котором пасли коров.

– А как Она выглядела?

– Прекрасно! Она была одета в белоснежное платье, украшенное жемчугом, на голове у Нее был венок из роз, а на ногах – золотые туфельки, украшенные красивыми цветами. Но лицо Она прятала в ладонях и плакала.

– А почему Она плакала?

– Она сказала детям об этом. Пресвятая Дева плакала над Францией и предсказывала страшные бедствия, потому что люди не чтят святые дни, не ходят на святую Мессу и своими богохульствами вызывают гнев Божий.

– Но ведь в Арсе все люди ходят на святую Мессу в воскресенье, и никто не говорит богохульств.

– Да, но не везде во Франции происходит так, как в Арсе. Пресвятая Дева предсказала голод и нужду. Уже на Рождество должно не хватать картошки, а виноград будет гнить на корню.

– Эти дети, которым явилась Дева Мария, были очень набожные?

– Не знаю, – ответил настоятель, качая головой. – Максимен едва знал «Отче наш», а Мелани не знала даже этой молитвы.

– И Матерь Божья им явилась?.. – удивленно спросил Пьер.

– Господь Бог одаряет своей благодатью, кого хочет. Он не смотрит на наши заслуги. Ну, мне пора идти, я должен идти исповедовать. Мой маленький Пьер, приноси все свои страдания в жертву Господу.

Священник благословил ребенка и ушел.

Он шел вдоль кишащей людьми улицы, и все его с почтением приветствовали. Проходя мимо одного лотка, он услышал, как молодой парень громко расхваливал свой товар:

– Портреты святого настоятеля! Покупайте портреты отца Вианнея!

– Бога ради, Бернар, что ты кричишь как ошпаренный? – обратился к нему священник, подойдя и взяв в руки один из портретов. – Сколько же стоит настоятель Арса?

– Пол франка, – ответил Бернар Матен.

– За такой плохой портрет это слишком дорого. И это, по-твоему, настоятель Арса? Посмотри, какое у него глупое выражение лица, глупое, как у гуся.

– Люди за него дерутся, – ответил молодой торговец с довольной улыбкой.

– В таком случае, они тоже глупые, – сказал настоятель, положив портрет на место, и ушел.

– Настоятель Арса за полфранка, – снова начал торговец.

Долгое время отец Вианней решительно возражал против продажи своих портретов на лотках, но, в конце концов, уступил, чтобы не лишать продавцов значительного заработка. Однако такая торговля была ему не по душе.

Впрочем, осенью того, 1846, года, у него хватало других проблем. Несколько недель тому назад в Арс из Треву приехал заместитель префекта, чтобы посмотреть «Дом Провидения». Если с одной стороны он признал, что девочки находятся под хорошей опекой и хорошо владеют необходимыми для ведения хозяйства навыками, то с другой стороны он, напротив, отметил большие упущения в иных областях знаний.

– Посмотрите, отец настоятель, – объяснял высокий начальник, – ваши девочки научились прясть, шить и вязать, но они совершенно не знают орфографии. И что самое худшее, их учительница, похоже, больше ничего и не умеет.

– А вы не считаете, мсье префект, что для этих детей умение прясть и вязать куда важнее правописания?

– Отец настоятель, но что это за школа, в которой сама учительница не знает орфографии.

– Причина в том, что у доброй Катрин Лассань просто не было времени получить образование. Я мог обеспечить ей лишь несколько месяцев обучения.

– Значит, надо ее заменить. Мы не потерпим такой учительницы, которая не знает даже орфографии.

После этого разговора отец Вианней не смог удержаться, чтобы не поделиться своим беспокойством с отцом Реймоном, который уже год был его викарием.

– Возьмите в учительницы монахинь. Сестры-иосифитки охотно приедут в Арс.

– В таком случае я мог бы сразу одеть наших учительниц в монашеские одеяния. Достаточно только перекрасить их одежду в черный цвет, и монахини готовы.

– Конечно, но сам этот факт не научит их правописанию. Вам нужны настоящие учительницы-монахини, которые могли бы учить так, чтобы префекту не к чему было придраться.

– Я подумаю об этом, – прервал разговор настоятель.

Мысль поручить обучение монахиням на первый взгляд не была неприемлемой. Но что тогда сделать с этими добрыми душами, которые до сих пор с таким рвением и посвящением управляли «Домом Провидения»?

Отец Вианней, глубоко озабоченный этой проблемой, отправился в храм. Он стал на колени перед дарохранительницей, моля о свете Божьем, а затем пошел в ризницу, где вот уже несколько лет выслушивал исповеди мужчин.

Очень поздно вернувшись домой, он застал ожидавшего его священника. Это был каноник Перроден, ректор высшей семинарии в Беллей. Его послал епископ.

– Речь идет о вашем «Доме Провидения», отец настоятель. Заместитель префекта из Треву обратился к епископу с просьбой об изменении существующего положения вещей.

– Знаю, знаю. Все дело в правописании, – ответил отец Вианней, улыбаясь.

– Все же этот господин прав: нельзя поручать обучение лицам, которые не умеют грамотно писать.

– Крестьянам в Арсе не нужны образованные жены.

– Разумеется, но в школе должны быть настоящие учительницы. Я сам, когда был настоятелем в Бурге, основал школу, которая счастливо развилась под управлением сестр-иосифиток. И вы сделайте то же самое.

– А что мне делать с добрыми девушками, которые до сих пор управляли «Домом Провидения»?

– Наверняка они понадобятся сестрам. А если даже и нет, то ведь им можно было бы найти какую-нибудь другую соответствующую работу.

– Продолжать разговор на эту тему бессмысленно, – вмешался в разговор отец Реймон. – Конечно, мы возьмем монахинь в «Дом Провидения», и дело с концом. Надо быть умалишенным, чтобы не видеть пользы в такой замене.

Викарий сказал это таким тоном, что даже отец ректор, неприятно удивленный, посмотрел на него многозначительно. Затем отец Перроден снова обратился к отцу Вианнею.

– Разумеется, мы должны дать вам время, чтобы вы хорошо все обдумали и совершенно свободно приняли решение. Ведь решение такого рода, из-за отсутствия строгого распоряжения епископа, полностью принадлежит вам, как основателю и руководителю школы.

Отец Реймон на этот выразительный намек и глазом не повел и решительным тоном ответил:

– Ведь дело решено. Нет смысла продолжать обсуждение, – и вышел из комнаты.

– Какой у вас самоуверенный викарий, отец настоятель, – заметил ректор, качая головой.

– Да, он знает, чего хочет. Я безгранично благодарен епископу, что он прислал бедному настоятелю Арса такого умного и способного помощника.

Безусловно, отец Реймон был ревностным и активным священником, но его жесткое и властное поведение было для старого настоятеля настоящим крестом. К тому же, у этого священника, который был более чем на двадцать лет младше отца Вианнея, абсолютно отсутствовало чувство такта. Как только он получил должность викария, то сразу занял комнату настоятеля на втором этаже, а отец Вианней перешел на первый этаж в маленькую, сырую и душную комнату. Жители наблюдали за этими начинаниями викария с глубоким недовольством, и вскоре граф заявил предприимчивому священнику, что тот должен немедленно отдать настоятелю причитавшуюся ему комнату. Отец Реймон был очень этим обижен, вообще выселился из приходского дома и нашел себе жилье в другом месте.

С каждым днем он вел себя по отношению к настоятелю все более грубо, считая себя руководителем прихода, и даже осмелился выступить против него публично на амвоне и открыто бунтовать прихожан против его распоряжений.

Люди бы охотно потребовали, чтобы викарий покинул их приход, если бы отец Вианней не защищал его.

– Если вы будете чинить ему препятствия, тогда и я покину Арс вместе с ним, – говорил он графу. – Я ему очень многим обязан. Он мне указывает на мои недостатки. Без него я должен был бы много мучиться, чтобы узнать, люблю ли я Господа Бога хотя бы чуть-чуть.

Отец Вианней любил своего собрата, как любил всякий крест, который ему ниспосылал Господь. Однажды, когда епископ из Беллея спросил его об отце Реймоне, настоятель Арса ответил:

– Ваше Преосвященство, в моем сердце он занимает особое место. Он заслужил на него своей добротой, которую оказывает мне. Прошу вас, не верьте злым языкам, наговаривающим на него.

В феврале 1848 года пять монахинь из Конгрегации святого Иосифа поселились в «Доме Провидения». К глубокому сожалению доброго настоятеля, прежние учительницы должны были покинуть приют в связи с нехваткой места.

Жанна Шаней переехала к сестре, живущей в Арсе. Для Катрин Лассань и Марии Филлиа отец Вианней снял две маленькие комнатки. Теперь они занялись присмотром за храмом, украшением алтарей, ремонтом церковных облачений и ведением хозяйства настоятеля. В свободное время они пряли и ткали для бедных или занимались уходом за больными.

Отец Вианней, видя, как Катрин Лассань переживала по поводу отстранения ее от дела, которое было так дорого ей, утешал ее, как мог.

– Поверь мне, дитя мое, что я с большой болью в сердце принял решение поручить «Дом Провидения» монахиням, предчувствуя твои страдания. Но сам Бог потребовал этой жертвы.

– Теперь, по крайней мере, дети научатся грамотно писать, – ответила Катрин. – Впрочем, мы рады, что можем спокойно приготовиться к смерти. Мы благодарны Богу за это.

На следующий год настоятель Арса и школу для мальчиков тоже поручил монахам. Трое братьев из Конгрегации Святой Семьи из Беллея взялись обучать и воспитывать детей. Вскоре они открыли и интернат для учеников, приезжавших из дальних окрестностей. Однако перед этим святой настоятель нашел подходящую работу для своего любимого учителя, Жана Пертинана, в школе одной из близлежащих деревень.

И с тех пор монашествующие братья и сестры стали самыми верными помощниками бедного настоятеля Арса, на которого сваливалось множество испытаний.

Визионер из Ла-Салетт (1850-1852)

Когда вечером 24 сентября 1850 года настоятель Арса вышел из исповедальни и, совсем усталый, вернулся домой, там его ожидал глубоко взволнованный отец Реймон.

– Он здесь, отец Жан. Приехал дилижансом.

– Кто же?

– Максимен Жиро, маленький шарлатан из Ла-Салетт. Он хочет с вами увидеться. Поскольку до вас добраться было трудно, его привели ко мне, а я вовсе не стал скрывать, что о нем думаю.

– Я знаю, что вы не верите в явления, – грустно ответил отец Вианней.

– Потому что вся эта история – чья-то выдумка. Я вам всегда это говорил и предупреждал о Ла-Салетт. Но вы меня слушать не хотели. Вы даже освящали медальоны из этого места паломничества, расписывались на образках и раздавали больным привезенную оттуда воду.

– На чем вы основываете свое такое категорическое осуждение?

– Как вы знаете, я ездил туда, чтобы сформировать свое мнение. На так называемом холме объявлений я встретил Максимена Жиро и спросил его, что он видел, но этот маленький сорванец сказал мне сухо: «Все знают, что я видел, а если вы не хотите в это верить, оставьте меня в покое. Вы можете даже считать, что я ничего не видел, что я соврал. Мне все равно». Поэтому я спрашиваю вас, отец настоятель, так следует отвечать священнику? Вот так этот сопляк издевается над людьми.

– Где он сейчас?

– Он, его сестра и еще несколько человек из его деревни поселились в «Добром самарянине». Завтра утром он будет ждать вас в ризнице.

В ту ночь отец Вианней не мог сомкнуть глаз. Поэтому он встал, зажег лампу и начал ходить туда-сюда по комнате.

На стене висел образ из Ла-Салетт, и священник долго стоял перед ним, стараясь молиться, но не мог собраться с мыслями. В любом случае, он решил подробно расспросить мальчика, когда тот придет к нему завтра утром.

Сразу после полуночи отец Жан отправился в храм и дал знать звонком, что он находится в распоряжении кающихся. Потом он дольше обычного стоял на коленях у подножья алтаря, горяча моля о свете. Около шести он вышел из исповедальни, чтобы служить святую Мессу. После молитвы благодарения он снова исповедовал какое-то время, так что только когда на церковной башне пробило восемь, он вернулся в ризницу, где у дверей толпились мужчины.

Возле комода с литургическими облачениями его ждал пятнадцатилетний мальчик.

– Я Максимен Жиро, – сказал мальчик немного робким голосом. Священник долго всматривался в юного загорелого пастушка, а тот в свою очередь глядел на настоятеля своими большими светлыми глазами.

– Мое дорогое дитя, – начал свои расспросы отец Вианней, и его голос звучал так серьезно, что Максимен смутился еще больше, – это правда, что ты видел Божью Матерь?

– Не знаю, была ли это Божья Матерь. Я всегда говорил, что это была какая-то прекрасная госпожа. Но раз вы знаете, что это была Божья Матерь, вы должны сказать об этом паломникам, чтобы они поверили и пошли в Ла-Салетт.

– Ты уже когда-нибудь в своей жизни врал, дитя мое? – продолжал спрашивать отец Вианней, глядя на Максимена полными какого-то таинственного света глазами.

– Да, и уже много раз, – мальчик опустил голову.

– Значит, соврал. И при каких обстоятельствах это произошло?

– Я несколько раз обманул настоятеля, но это были маловажные вопросы.

Пастушок все чаще стал заикаться, и на лице у него выступил яркий румянец.

– В таком случае, ты должен сознаться в своем обмане перед настоятелем, – строго упрекнул его отец Вианней.

– Но я не могу. Это бессмысленно.

Максимен подумал о том, как он увиливал от настоятеля, не желая признаться, где был, или желая освободиться от обязанностей. Какой смысл был бы в том, чтобы признаваться в этих мелочах, которые, к тому же, остались уже в прошлом? Ведь настоятель стал бы просто смеяться над ним.

– Ты должен в этом признаться, – повторил отец Вианней.

– Не могу. Это было уже слишком давно.

Максимен слишком разговорился перед сомневающимся отцом Жаном. А ведь ему уже выразили столько недоверия. Глава коммуны отнесся к нему как к обманщику. Посланники епископа постоянно его расспрашивали и доискивались противоречий в его ответах. А теперь святой настоятель Арса усомнился в нем, и то лишь потому, что он сознался в нескольких невинных, детских обманах. Максимен стиснул зубы, решив уже больше не отвечать ни на какие вопросы. Тем временем отец Вианней продолжал расспрашивать его о явлениях и заклинал его говорить только правду.

Настоятель, после бессонной ночи падая от усталости, и, кроме того, терзаемый сомнениями, принял молчание мальчика за знак нечистой совести и напоследок с грустью спросил его:

– Ты хочешь исповедоваться? – но Максимен, не говоря ни слова, покачал головой и быстро повернулся в сторону выхода. Еще раз отец Вианней взял мальчика за руку и сказал:

– Послушай, друг мой, если тебе не являлась Матерь Божья, ты должен это ясно сказать.

Максимен молчал.

– Ты же сам признался, что уже несколько раз соврал. Поэтому как я могу тебе верить, когда ты ничего мне не отвечаешь?

Пастушок, казалось, хотел что-то ответить в свое оправдание, но в конце концов гордость и стыд закрыли ему уста. Поэтому он пробормотал лишь несколько слов прощания и ушел. Еще в тот же вечер он уехал из Арса на дилижансе.

Когда отец Вианней вернулся в полдень домой, он лишь молча поприветствовал викария, вошел в спальню, снял со стены образ Матери Божьей из Ла-Салетт и спрятал его в комод.

– Вижу, вы выздоровели? – спросил отец Реймон, когда настоятель, тяжело вздыхая, сел напротив его.

– Можете быть спокойны. Я больше не буду освящать медальоны из Ла-Салетт.

– Теперь вы видите, что нужно было раньше меня послушаться. Я вам всегда это говорил.

– Да, вы мне всегда это говорили. Настоятель закрыл лицо руками и расплакался.

Отцу Реймону больше ничего и не было нужно, и он с энтузиазмом принялся разглашать, что его настоятель изменил свое мнение относительно явлений в Ла-Салетт. Очень скоро об этом написали газеты, а в Арсе это вызвало крайнее изумление как среди жителей, так и среди паломников.

Когда отец Вианней после святой Мессы снимал литургические облачения, Пьер Синье, которому теперь было уже пятнадцать лет, спросил его:

– Отец Жан, это правда, что написала газета, будто явления в Ла-Салетт – обман? – и невинные глаза министранта беспокойно остановились на устах священника.

– Я уже не могу в них верить, – сказал грустно настоятель.

– Но ведь вы сами мне о них рассказывали, помните, когда я был больной.

– Да, но тогда я не знал того, что знаю сейчас.

– У вас есть неопровержимые доказательства, что пастушок соврал? Вы в этом уверены?

– Под конец он совсем не отвечал на мои вопросы.

– Быть может, слишком много людей мучили его вопросами, – заметил Синье. – Я тоже, когда меня все время спрашивают об одном и том же и не хотят верить, начинаю упрямствовать.

Отец Вианней посмотрел на министранта с изумлением. А может, Пьер понял своего ровесника лучше, чем он, шестидесятилетний старик.

– Не знаю, – сказал он наконец, качая головой.

– Так можно верить или нет? – настаивал Пьер.

– Конечно, можно верить, пока Церковь не приняла решения.

– Тогда я верю. И вы тоже, придет время, снова поверите в Ла-Салетт, – сказал министрант решительно.

Тем не менее, отец Вианней долго не мог снова обрести веру в Ла-Салетт. С того дня он не сказал ни слова ни за, ни против явлений.

Однажды первый викарий прихода святого Сульпиция в Париже спросил у настоятеля Арса, каково его мнение относительно явлений в Ла-Салетт.

– Друг мой, нужно очень любить Матерь Божью.

– Да, но что вы думаете о явлениях?

– Я думаю, что нужно очень любить Матерь Божью.

– Вы верите, что Дева Мария действительно явилась детям?

– Да, Ее нужно очень любить, – ответил отец Вианней и в третий раз. А парижский священник ушел, качая головой.

Однажды в сентябре следующего года Пьер Синье пришел в приходской дом, размахивая газетой.

– Вот, читайте, отец Жан, – победоносно воскликнул он. «Епископ Гренобля признал чудо в Ла-Салетт, – было написано в газете большими буквами. – После тщательного исследования отчета назначенной им комиссии, Его Преосвященство Епископ де Бруйар объявил, что описание явления имеет все признаки истинности. Абсолютно бесспорно, что дети не обманывали и сами не были обмануты. Их искренность совершенно несомненна. Потому можно верить в явление Пресвятой Девы Марии в Ла-Салетт».

– И что вы на это скажете, отец Жан.

– Можно верить.

– А вы? Вы верите?

– Не знаю, – вздохнул священник.

Подтверждения из Рима долго ждать не пришлось. «Здесь видна детская простота и искренность», – сказал Папа Пий IX, когда ему вручили записанные показания Максимена. Обоим визионерам он преподал благословение, для паломников назначил различные индульгенции, а во всех храмах епархии разрешил праздновать юбилей явления. Кроме того, он высказал пожелание, чтобы на месте явления Матери Божьей был построен храм.

Когда отец Вианней узнал об этом решении, он сказал Катрин Лассань:

– Меня мучают угрызения совести. Я боюсь, что согрешил против Матери Божьей. Как бы я хотел, чтобы Господь ниспослал мне свет на это.

Все это дело еще долгие годы лишало настоятеля Арса покоя, пока наконец его чудесным образом не осветила сама Пресвятая Дева.

 

***

А тем временем отец Вианней продолжал нести крест, который возлагало на его плечи ближайшее окружение. Поведение викария становилось невыносимым. В приходе все возрастало негодование против этого деспотичного священника, явно стремившегося занять место святого настоятеля. Доброжелательные прихожане часто просили отца Вианнея, чтобы он подал прошение о перемещении надменного викария.

В Страстную Неделю 1852 года брат Афанасий, руководитель школы для мальчиков, пришел с жалобой на викария и заклинал отца Вианнея, чтобы он наконец дал знать епископу. Терпеливо выслушав брата, настоятель сказал ему:

– Я ничего против отца Реймона не могу сделать.

– В таком случае напишу я. Это дело скоро перерастет в публичный скандал. Викарий своими нелепыми идеями сеет беспокойство среди детей, и потому его перемещение просто необходимо.

– Ну, пусть будет так. Напишите, но только будьте осторожны в выборе слов. Я прошу вас подчеркнуть то, что отец Реймон – достойный и ревностный священник и что он заслуживает стать настоятелем какого-нибудь хорошего и большого прихода.

Обещание брата Афанасия прозвучало неубедительно.

– А потом прошу показать письмо мне. Я должен его обязательно прочитать, прежде чем соглашусь, чтобы оно было отправлено.

В Великую Пятницу около полудня брат Афанасий принес письмо. Настоятель быстро прочитал его и порвал.

– Простите, но как раз в это время наш Искупитель брал на свои плечи крест. Так почему же я, его священник, должен его с себя сбрасывать?

Несколько недель спустя граф де Гаре заявил отцу Вианнею, что он собирается поехать в епископскую Курию и попросить о перемещении викария.

– Делайте, что хотите, раз иначе быть не может, – вздохнул отец Вианней.

И граф отправился в Беллей. Однако когда он передал жалобы своих подопечных, епископ Деви вручил ему письмо, в котором настоятель Арса сообщал о предстоящем визите графа и просил епископа, чтобы ради Бога он оставил ему его «возлюбленного отца Реймона».

– Этот «возлюбленный отец Реймон» загонит нашего настоятеля в могилу, – ответил граф недовольным тоном.

– Я действительно не могу его перевести вопреки ясному желанию его настоятеля, – ответил епископ, пожимая плечами. – Не подобает снимать с его плеч крест, который он, кажется, так сильно любит.

Мантия с горностаями (1852-1853)

25 октября Арс облачился в праздничное одеяние. Дома и улицы были украшены венками и цветами. В преддверии храма в окружении министрантов, заметно нервничая, ждал отец Реймон. Вдруг с башни донесся голос Пьера Синье, который дежурил там уже больше часа.

– Едет! Едет! Он как раз проехал крест около Комба. Он едет на двуконной коляске!

– Немедленно ударьте во все колокола! – приказал викарий.

– Разве не следовало бы сообщить настоятелю, чтобы и он вышел встретить Его Преосвященство? – спросил граф де Гаре, как глава коммуны стоявший возле викария, чтобы поприветствовать главу епархии.

– Оставьте его в покое, – высокомерно ответил отец Реймон. – Такой недотепа, как он, все только испортил бы.

– Пусть и он порадуется, что у него такой способный помощник, – съязвил граф в ответ.

Викарий гневно посмотрел на него и отругал министрантов, что они забыли взять освященную воду.

Минуту спустя епископ Шаландон, который только несколько недель тому назад принял управление епархией после епископа Деви, вышел из повозки в сопровождении секретаря и генерального викария, отца Понсе.

Отец Реймон с почтением поцеловал перстень епископа и уже собрался произнести старательно приготовленную приветственную речь, когда отец Вианней, пробравшись сквозь толпу, стал перед епископом на колени. Епископ Шаланд он склонился над старцем, поднял его с колен и со всем дружелюбием сказал:

– Я счастлив, что приезжаю к вам, как к одному из самых первых в моей епархии.

Затем он дал знак секретарю, и тот подал ему красную шелковую мантию, обшитую горностаями.

– Я назначаю вас почетным каноником кафедрального собора в Беллей, – сказал он, накидывая мантию на плечи настоятеля.

– Нет, нет! – отказывался изумленный отец Вианней. – Прошу вас, не делайте этого. Лучше дайте ее моему дорогому викарию. Она будет ему к лицу больше, чем мне, – и он попытался снять этот знак отличия.

– Что вы делаете? – шепнул ему генеральный викарий. – Вы обижаете Его Преосвященство.

Епископ не смог застегнуть мантию. Несчастный настоятель так сопротивлялся, что в конце концов она повисла у него поперек плеч.

Епископ Шаландон запел «Veni Creator» и вошел в храм. Новый каноник выглядел так жалко, что графиня шепнула мужу:

– Бедный отец Жан! У него вид, словно ему петлю на шею надели.

Только они успели дойти до алтарной части, как отец Вианней сразу же исчез в ризнице. Граф, войдя за ним следом, застал его в тот момент, как он снимал мантию.

– Но отец Жан! Даже не думайте об этом. Вы должны ее носить, по крайней мере сегодня, если не хотите обидеть епископа.

– Но ведь это настоящее посмешище! – жаловался несчастный священник. – Как епископ мог сделать нечто подобное! Его предшественник наверняка не стал бы меня так оскорблять. Он меня лучше знал.

– Вернитесь в пресвитерий. Нельзя заставлять епископа ждать вас, – сказал граф да Гаре.

После недолгого поклонения Святым Дарам епископ Шаландон взошел на амвон и объявил всему приходу, какое отличие получил их настоятель.

Отец Вианней стоял в дверях ризницы, стыдясь показываться перед верными в своем почетном облачении.

– Отец Жан, – обратился к нему брат Афанасий, – не стойте на сквозняке.

– Мне здесь очень хорошо, – угрюмо ответил настоятель.

Когда епископ объяснял верным, что таким образом он хотел оказать почет самому достойному и благочестивому священнику в своей епархии, настоятель Арса чувствовал себя так, словно стоял на раскаленных углях.

– Епископ Деви ничего подобного никогда бы не сделал, – повторял он, стараясь спрятаться в ризнице. Но брат Жером, ризничий, стоял за ним и не позволял ему туда войти.

Наконец церемония подошла к концу.

– Я знаю, Ваше Преосвященство, что должен поблагодарить вас, но, да простит меня Господь, я не могу.

– Носите свою мантию во славу Божью и к радости своего прихода, – ответил епископ Шаландон, улыбаясь.

– Епископ сделал из меня настоящую куклу, – промолвил настоятель, входя с викарием в приходской дом.

– Вы сами сделали из себя куклу, – ответил отец Реймон насмешливо. – Вы вели себя совершенно бестактно.

– Я знаю, что я никогда ничего не делаю так, как следует. Но скажите, можно мантию продать?

– А делайте с ней, что хотите, – промолвил викарий и, все еще злясь из-за того, что не смог произнести свою речь, повернулся к настоятелю спиной.

Граф де Гаре воспользовался случаем, чтобы попросить о переводе викария в другой приход. Выслушав причины такой просьбы, епископ обещал при первом же случае перевести отца Реймона в другое место.

Тем временем отец Вианней обдумывал, как избавиться от мантии, обжигавшей его, как огонь.

На следующее утро прибыл отец Боржон из Амберье, чтобы поздравить его с полученной наградой.

– А вы случайно не знаете, где можно выгодно продать эту безделушку? – спросил отец Вианней. – Деньги я хотел бы передать одной бедной семье. У сапожника Торнассу девять детей, и ему очень нелегко их прокормить.

– Вы хотите продать свою мантию? Вы шутите?

– Нет, я говорю совершенно серьезно. Я действительно не знаю, что с ней делать. Может, она нужна вам?

– Это была бы ценная памятная вещь для меня, хотя, разумеется, я не смог бы ее носить.

– Так сколько вы мне за нее дадите?

– Я всего лишь бедный деревенский священник, и ко мне не приходят богатые паломники. Но я готов дать вам за нее двенадцать франков.

– Это слишком мало. Я посмотрю, не удастся ли мне получить больше где-нибудь. Сапожник на самом деле очень беден, и двенадцать франков ему не очень помогут.

– Я бы никогда не подумал, что святой может быть одновременно деловым человеком, – заметил отец Боржон, смеясь.

– В данный момент речь идет не о святости, а о выгодной сделке.

Не успел настоятель Амберье выйти из дома, как к отцу Вианнею пришла мадам Рикотье, хорошо обеспеченная дама, поселившаяся в Арсе из-за святого настоятеля.

– Вы пришли в самое время. Я хочу продать мантию. Настоятель Амберье предлагал мне за нее двенадцать франков. Вы наверняка дадите мне за нее по крайней мере пятнадцать.

– Но ведь она стоит гораздо больше, – сказала женщина, не в силах скрыть свое изумление.

– Тогда двадцать?

– Я даю вам двадцать пять франков. Кроме того, я узнаю, какова ее настоящая цена. И если она будет стоить больше, разницу я вам отдам.

Несколько дней спустя мадам Рикотье сообщила отцу Жану, что в магазине литургических облачений в Лионе мантия стоит пятьдесят франков, и дала ему еще двадцать пять франков.

– Прекрасно! Я подумываю, не попросить ли у Его Преосвященства еще одну? Может, и ее удалось бы продать.

– Я вам не советую, – ответила мадам Рикотье. – Так эта мантия теперь моя?

– Конечно, забирайте ее, я больше не хочу ее видеть в доме.

– Я ее оставлю для вас, чтобы вы смогли пользоваться ею до конца жизни.

– Я думал, вы хотите переделать ее себе в пелерину. Ну, хорошо. Раз уж епископ так хочет, чтобы я ее носил, то я буду знать, что всегда смогу найти ее у вас.

Сапожник не мог понять, что случилось, когда отец Вианней положил ему на верстак пятьдесят франков. Впервые за долгое время бедняга мог послать сына к мяснику.

Вернувшись домой, настоятель написал епископу письмо следующего содержания:

«Ваше Преосвященство!

Я чувствую себя обязанным поблагодарить Вас за все. Мантия, которую Вы подарили мне по своему огромному милосердию, доставила мне большую радость, поскольку, не имея другой возможности удовлетворить внезапную нужду, я продал ее за пятьдесят франков. Полученной платой я остался доволен».

Конечно, епископ был сильно удивлен такому письму, но, несмотря на это, сохранил к настоятелю Арса глубокое почтение.

В следующем году он выслушал просьбу главы коммуны Арса и назначил отца Реймона настоятелем в Жайа.

По случаю вступления в должность бывший викарий получил от настоятеля письмо, которое он прочитал с некоторым смущением:

«Вы были для меня так полезны и оказали мне так много услуг, что снискали мою самую глубокую любовь».

Письмо святого вызвало настоящее обращение у этого ослепленного гордыней священника.

В Арс приехал новый викарий, отец Токканье, мужчина крепко сложенный и рослый, благочестие, искренность и скромность которого прекрасно подходили к характеру настоятеля. Очень скоро он завоевал любовь всего прихода.

Последний побег (1853-1854)

Прошло десять лет с той темной сентябрьской ночи, когда отец Вианней ушел из Арса, а затем снова вернулся через несколько дней, и когда он пообещал своим прихожанам, что больше никогда не покинет их.

Десять лет он нес свой тяжкий крест без нареканий, безустанно сражаясь с дьяволом и грехом.

Во время бессонных ночей перед очами его души явился образ, постоянно преследовавший его. Он все время думал о недавно основанном монастыре траппистов в Ла Нейльере, в котором монахи, отрезанные от всего мира, вели посвященную молитве и покаянию жизнь.

Он тайком связался с отцом Коленом, приором монастыря, и тот пообещал ему келью в своем аббатстве. Итак, все было готово. Настоятель Арса должен был отправиться в Лион, где его должен был ждать с телегой шурин Мелен, чтобы оттуда завезти его к такому желанному уединению. Когда он уже окажется за монастырскими стенами, тогда даже сам епископ не сможет заставить его вернуться в шумный, суетливый мир.

Первого сентября 1853 года отец Вианней открыл всегда верной Катрин Лассань свое решительное намерение покинуть Арс.

– На этот раз я уже должен уйти. Такова воля Божья. Я отправляюсь в путь в понедельник ночью.

Несчастная женщина заклинала настоятеля, чтобы он отказался от этого намерения, что оно наверняка не происходит от Бога, его наверняка внушил ему злой дух, чтобы свести на нет то добро, которое он совершал в Арсе.

– Нет, нет! Это вовсе не так, как ты говоришь. Господь Бог не хочет, чтобы я все время мучился. Он даже своему Сыну позволял наслаждаться покоем и тишиной в пустыне. Почему же Он стал бы мне в этом отказывать?

– Но ведь Он привел своего Сына из пустыни к людям и завел Его на Голгофу, – ответила Катрин решительно. – Никто не знает лучше меня, насколько Арс стал для вас Голгофой. И вы хотите отсюда сбежать?

– Думай обо мне, что хочешь. Я всегда был бедным и никчемным человеком, не сделавшим ничего хорошего. Позволь мне предаться уединению, чтобы там оплакивать свою бедную жизнь.

Катрин ушла огорченная. В воскресенье она еще раз попробовала повлиять на настоятеля, чтобы он изменил свои планы. Она доверила тайну Марии Филлиа, и теперь обе со слезами на глазах молили настоятеля, чтобы он не покидал их, но отец Вианней был непреклонен в своем решении. В его глазах была видна такая глубокая грусть, что в конце концов эти добродушные женщины решили даже помочь ему.

– Но что сделать? – вздохнула Катрин. – Ведь вы не сможете дойти до Лиона пешком. Нужно раздобыть какую-нибудь повозку.

– Ни один человек в Арсе не захочет приложить руки к отъезду настоятеля, – заметила Мария Филлиа, качая головой.

– Тогда я на самом деле не знаю, что мне делать.

В тот самый момент они увидели проходившего мимо брата Жерома, ризничего.

– Может, он посоветует нам что-нибудь, – сказала Мария, и немного погодя брат уже обо всем знал.

– Это исключено, – решительно заявил он и сразу пошел в «Дом Провидения», где в свою очередь рассказал обо всем брату Афанасию. Оба монаха немедленно сообщили о запланированном побеге отцу Токканье.

– Следите за домом и, если отец Вианней попробует сбежать, дайте мне знать, – распорядился викарий.

Часы пробили полночь, когда он услышал сильный стук в дверь. Ему сообщили, что в приходском доме заметили свет, и он быстро оделся и вышел на улицу. Наверняка отец Вианней готовится к отъезду. Обе бывшие воспитательницы «Дома Провидения» уже были на улице и ожидали своего пастыря.

– Не будем терять времени, – сказал отец Токканье и вместе с братьями быстро побежал к приходскому дому. Когда они прибыли на место, настоятель как раз выходил из дома, неся под мышкой бревиарий, плащ и старый берет.

– Вы готовы? – тихо спросил он почтенных женщин, стоявших с корзинкой с едой и с фонарем. – Хорошо! Тогда идем!

Однако не успел он и порог переступить, как вдруг перед ним, как из-под земли, вырос брат Афанасий.

– А куда это вы собираетесь, отец Жан? – спросил он с плохо сыгранным удивлением.

– Ты предала меня, – сказал священник, бросив на Катрин укоризненный взгляд. Бедная женщина не знала, что ответить, и расплакалась.

– Если вы уедете, мы пробьем тревогу, – погрозил брат Афанасий.

– Мы пойдем за вами процессией, – добавил ризничий.

– Делайте, что хотите, – пробормотал настоятель, – только позвольте мне уйти.

– Пошли за ним, – сказал отец Токканье обоим братьям. Брат Жером взял из рук Катрин фонарь и пошел впереди настоятеля, но вместо того чтобы перейти мост и пойти по на правлению к Фонблен, он вывел его на дорогу в Вильнев.

– Вы хотите вывести меня в поле, – сказал отец Вианней и вернулся.

Тем временем паломники, ожидавшие его в притворе храма, прибежали, кольцом окружили настоятеля и с плачем умоляли его не покидать их. И отец Токканье тоже старался убедить его поменять решение. Но настоятель даже не хотел остановиться и продолжал идти вперед вдоль ручья. Однако на этот раз викарий загородил ему дорогу.

– Пустите меня. Я прошу вас, пустите меня.

Тогда викарий взял настоятеля под руку, как будто хотел помочь ему перейти через мостик, а на самом деле вырвал у него из рук бревиарий и подал Катрин Лассань.

– Берите и убегайте отсюда и не возвращайтесь.

– Отдайте мне мой бревиарий! – требовал отец Вианней. Затем он дал знак Марии Филлиа, чтобы она продолжала идти.

– Я прочту бревиарий в Лионе.

– Как же это, отец настоятель, – с возмущением возразил ему викарий, – вы хотите целый день провести без бревиария? Хорошенькое дело!

Отец Вианней на секунду заколебался, а потом сказал:

– У меня в комнате есть еще один, мне его подарил епископ Деви.

– Тогда вернитесь за ним, – подсказал викарий.

Когда настоятель, семеня, возвращался домой, колокола пробили тревогу. Толпы паломников становились все гуще, и священник с трудом добрался до дома. Он поднялся в комнату и стал искать бревиарий.

– Отец Жан, звонят на «Ангел Господень», – обратил внимание отец Токканье. На эти слова отец Вианней стал на колени и набожно прочитал молитву.

– А может, помолимся розарий за хорошую дорогу? – снова хитро подсказывал викарий.

– Я помолюсь по дороге, – ответил отец Вианней, не желая больше задерживаться.

– Сейчас придет граф, – шепнул брат Афанасий отцу Токканье. – Задержите его еще на минутку.

– Хорошо, – ответил викарий. – А вы при случае попросите Франсуа Пертинана, чтобы он немедленно послал карету в Треву и привез генерального викария, отца Понсе, он там временно находится. Пусть заберет и исповедника отца Вианнея, настоятеля Яссан.

Тем временем отец Токканье так перемешал в книжном шкафу тома бревиария, что святому пришлось потратить много времени, прежде чем он нашел нужную ему часть. Наконец ему это удалось, и викарий должен был снова ломать голову, чтобы выдумать другой способ задержать его.

– Вы посмотрите на портрет покойного епископа Деви. Разве вы не видите, как строго он смотрит на вас с небесной высоты, на вас, который хочет сбежать из своего прихода? Разве вы не помните, что сказали ему двадцать лет тому назад?

В первое мгновение отец Вианней аж подпрыгнул, но потом с детской простотой ответил:

– Покойному епископу Деви я уже не нужен. Он уже на небе и прекрасно знает, что я должен уйти, чтобы оплакивать свою ничтожную жизнь.

На ступеньках он наткнулся на графа, но, не очень обращая внимание на его заклинания, вышел.

Однако звон тревоги поднял на ноги всю деревню. Думая, что случился пожар, люди выбегали из домов с ведрами, топорами и вилами. Они окружили приходской дом и обступили дверь.

– Пустите меня. Прошу вас, пустите меня, – умолял отец Вианней. – Вы хотите поймать своего настоятеля, как когда-то в Гефсиманском саду слуги первосвященника поймали Господа Иисуса? Прошу вас, пустите меня...

Пристыженные мужчины отошли в сторону, так что святой настоятель мог сделать несколько шагов вперед, но ему снова перегородили путь местные женщины, бросившись ему в ноги и умоляя, чтобы он не покидал их.

– По крайней мере, еще раз исповедуйте нас, – просили некоторые женщины. – Мы пришли издалека и не хотим уйти без отпущения грехов.

Несмотря ни на что, отец Вианней, казалось, был готов продолжать свой побег. Тогда к нему подошел отец Токканье и воскликнул громким голосом:

– Как же это, отец Жан, вы, который превосходно знаете жития святых, могли забыть молитву святого Мартина, перед самой смертью просившего Бога: «Господи, если я еще нужен Твоему народу, я не отказываюсь от труда!» А вы хотите покинуть поле боя? Неужели вы не помните слова святого Филиппа Нери, сказавшего: «Если бы я был уже на пороге неба, а какой-нибудь грешник попросил бы меня об исповеди, я покинул бы небесный двор, чтобы исповедовать этого человека»? И вы, отец Жан, отказываете в таинстве Примирения этим паломникам, которые прошли такой длинный путь и ждали здесь до полуночи?

– Пожалуйста, пройдите в ризницу, – сказал граф Клод де Гаре. – Мне нужно поговорить с вами.

– Пойдемте в храм, – ответил отец Вианней. После поклонения Святым Дарам и после беседы с Божественным Учителем, он вошел в ризницу. Граф хотел ему что-то сказать, но священник, улыбаясь, дал ему знак, чтобы он не говорил. Он надел стихарь и столу и пошел в исповедальню.

В семь часов он, как обычно, служил святую Мессу.

– Генеральный викарий приехал? – спросил он у отца Токканье, когда вернулся в ризницу.

– Приехал и хочет поговорить с вами.

После благодарения настоятель Арса, как ни в чем не бывало, подошел к генеральному викарию и очень радушно поприветствовал его.

– Я приехал передать вам формальное желание епископа, чтобы вы остались в его епархии, – сообщил отец Понсе.

Приехал и настоятель из Яссана, исповедник отца Вианнея. Он также хотел выразить свои пожелания, чтобы настоятель Арса не покидал свой приход, но отец Вианней прервал его и сказал:

– Не говорите ничего, мой дорогой брат. Я знаю, что я был не прав. В эту ночь я повел себя как ребенок.

Прихожане и паломники постепенно поостыли.

– А вы поступили со мной, как истинный Иуда, – обратился настоятель к своему викарию. Но бравый отец Токканье, улыбаясь, ответил:

– И Иуда своим предательством поспособствовал исполнению предначертаний Божьих. И это меня утешает.

 

***

С тех пор искушение побега уже больше никогда не посещало святого настоятеля. В конце концов он признал, что это был последний козырь, которым воспользовался Граппин в своем дьявольском розыгрыше.

Несмотря ни на что, дьявол до конца не отказался мешать ему.

Одной летней ночью 1854 года возле приходского дома остановилась карета, запряженная парой вороных лошадей. Каких-то два незнакомца вышли из кареты, разбудили отца Вианнея и сказали ему:

– Если хотите уехать из Арса, вы можете сесть с нами в карету.

Святой настоятель долго колебался, но потом решительно покачал головой и ответил:

– У меня нет разрешения епископа.

Затем он как можно быстрее, словно убегая от какой-то большой опасности, вырвался от них и сбежал в храм.

Корона Матери Божьей и крест настоятеля (1854-1855)

Восьмого декабря 1854 года Святой Отец Пий IX провозгласил догмат о Непорочном Зачатии Пресвятой Девы Марии. К торжественному хору всех колоколов мира присоединили свой серебристый голос и колокола в Арсе. В тот день звонил не кто иной, как сам отец Жан-Мария Вианней. Его старческие руки так сильно схватили веревку, как будто больше не собирались ее выпускать.

Пришли министранты, чтобы заменить настоятеля, чуть дышавшего из-за слишком тяжелых для него усилий, но он оттолкнул их. В этот торжественный день он хотел до конца пропеть ту радость, которая переполняла его сердце.

Уже погасли последние огни на деревенских улицах. Последний раз в честь Матери Божьей ударил колокол, и отец Вианней, шатаясь от усталости, поддерживаемый сильной рукой своего викария, направился домой.

– Вы слишком устали, – сказал отец Токканье. – У вас лоб покрылся потом, а ночь холодная.

– Нет, мой друг. Ночь согрета любовью Марии. Там, где остановится ее взгляд, на земле даже морозной зимой расцветают цветы.

Он с трудом поднялся в свою комнату. Катрин Лассань сразу же подала ему стакан горячего вина.

– Пожалуйста, выпейте. Вы весь мокрый, вам, наверно, плохо. Вы можете простудиться.

Отец Вианней, улыбаясь, взял стакан.

– Знаешь, о чем я молился сегодня утром во время святой Мессы? – спросил он, сделав один глоток. – На какое-то мгновение меня охватило беспокойство при мысли, что Господь Бог мог бы отвернуться от меня из-за моих грехов. Тогда я вознес к Нему вот такую молитву: «Господи, если Ты покинешь меня, оставь мне, по крайней мере, свою Матерь».

– Теперь вам нужно лечь, – решила Катрин.

– Радость не даст мне заснуть. Какой прекрасный Адвент нам послали небеса! Уже скоро Рождество Господне.

Пришло и Рождество. Но к радости этого праздника для святого настоятеля Арса примешалась тяжелая боль.

Почтальон принес письмо, которое отец Вианней открыл с некоторым опасением. Он догадывался, что в письме содержалось нечто большее, чем обычные праздничные поздравления. И действительно, сестра Маргарита сообщала, что его брат Франсуа тяжело болен и хочет с ним увидеться.

Он всегда очень любил Франсуа. Но как поехать в Дардийи как раз во время празднования Рождества? Он сел и сразу же написал больному исполненное искренней заботы письмо:

«Мой дорогой Франсуа!

Я только что узнал о твоей болезни. До сих пор ее от меня скрывали. Меня это известие очень обеспокоило, поэтому прошу тебя, сообщи мне, как у тебя на самом деле обстоят дела. Я был бы уже в дороге, но как раз наступил праздник Рождества.

Ответь как можно быстрее, чтобы я не пребывал в неуверенности. Надеюсь, что смогу тебя скоро увидеть. Передаю мои самые сердечные пожелания для сестры, которая наверняка этим очень обеспокоена».

Тем временем здоровье Франсуа, должно быть, поправилось, поскольку несколько недель священник напрасно ожидал какого-нибудь известия из дому. Однако 26 января в Арс приехал Антуан и попросил отца Жана срочно приехать в Дардийи, поскольку Франсуа был уже совсем при смерти.

Франсуа Пертинан спешно приготовил повозку, в которую кроме отца Вианнея сели его племянник и викарий.

– Только привезите его нам обратно, – кричали вслед возчику жители деревни и паломники, когда повозка тронулась.

– Непременно, – ответил Пертинан.

Для бедного настоятеля дорога оказалось настоящей мукой, В Парсье, в трех милях от Арса, он признался:

– Я не могу ехать дальше. У меня кружится голова.

Он хотел дальше идти пешком, но едва смог устоять на занесенной снегом дороге. Колени у него сгибались, так что он вынужден был отказаться от дальнейшего путешествия. Не в силах сдержать слезы, он велел племяннику передать брату последнее объятие и обещал, что будет молиться за него. Затем он снова сел в повозку и, совсем изнуренный, вернулся в Арс.

Отец Токканье и Антуан Вианней дальше пошли пешком. В Невиле они наняли телегу и добрались в Дардийи, когда уже стемнело, как раз в тот момент, когда местный настоятель преподавал больному последнее помазание.

Франсуа очень огорчился, увидев, что сын вернулся без любимого брата, но он принес это последнее в своей жизни разочарование в жертву Богу. Он прожил еще до Великой Пятницы, когда его душа отошла к Небесному Отцу.

А отцу Вианнею уже не было суждено увидеть свою родную деревню.

 

***

Вечером пятнадцатого августа 1855 года, когда настоятель Арса выходил из исповедальни, отец Токканье поприветствовал его с загадочной улыбкой.

– Матерь Божья всегда одаряла меня одними радостями, и воспоминания об этих радостях являются одними из самых ранних в моей жизни.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился отец Жан.

Викарий достал из кармана газету и разложил ее на столе перед настоятелем.

– Сами прочтите.

– Мне никогда не был интересен бред журналистов, особенно с того времени, как они посчитали нужным заниматься бедным настоятелем Арса.

– Да, но это вас наверняка заинтересует.

– Тогда скажите, в чем дело. Глаза мои уже слишком слабые.

– Ну, хорошо, слушайте: «Император Наполеон наименовал отца каноника Жана-Марию Вианнея, настоятеля Арса, кавалером ордена Почетного легиона. Таким образом, этот священник заслуженно получает высшую награду Франции...» И что вы на это?

– Я бы предпочел, чтобы император оставил меня в покое. Неужели все должны надо мной насмехаться?

Еще в тот же вечер граф де Гаре появился в приходском доме и вручил настоятелю диплом о награждении.

– Как люди любят надо мной насмехаться! – с грустью воскликнул отец Вианней. Но вдруг какая-то мысль осветило его лицо. – К этому ордену прилагается какая-нибудь пенсия? Я получу какие-нибудь деньги для своих бедных?

– Нет, отец Жан, это только почетная награда, – ответил граф.

– В таком случае, раз мои бедные ничего с этого иметь не будут, прошу передать императору, что я не хочу слышать ни о какой награде.

– Но это невозможно, – ответил граф, смеясь.

– Отец Жан, – в свою очередь сказал викарий, – все вас награждают: сначала епископ, потом император... Наверняка и Бог вознаградит вас на небесах.

– Я больше всего боюсь обратного, – тяжело вздохнул отец Вианней. – Если я предстану перед Богом обвешанный всеми этими безделушками, Он, наверное, скажет мне: «Пойди прочь! Ты уже получил свою награду».

Несколько дней спустя настоятель Арса получил по почте письмо и от возмущения даже закричал:

– Вот это уже слишком! Императорская канцелярия прислала мне счет. Я должен заплатить двенадцать франков за кавалерский крест. Ведь я от него отказался. Я бы лучше отдал эти двенадцать франков первому попавшемуся нищему. Я вас прошу, мсье префект, вручите этот крест кому-нибудь более достойному. Лучше бы император подарил что-нибудь для моих бедных.

– Но император этой наградой хотел оказать честь не только вам.

– Кому же еще?

– Почетному легиону.

– Он может прекрасно обойтись и без такой чести... – пробормотал отец Вианней.

Префект хотел еще сказать несколько комплементов, но настоятель оборвал его очень коротко:

– Мсье префект, я буду молиться, чтобы Господь Бог на долгие года оставил вас в департаменте Эн и чтобы вы могли сделать для него много добра своими мудрыми решениями, а прежде всего своим добрым примером. А теперь прошу извинить меня, но я должен идти исповедовать.

Несколько недель спустя отца Токканье вызвали к епископу в Беллей. Тот поручил ему передать настоятелю Арса крест Почетного легиона.

– Разве не было бы лучше, если бы вы сами вручили ему эту награду? – спросил отец Токканье.

– Нет, нет. Вы сделайте это, – ответил епископ Шаландон, улыбаясь. – После того, как я отвозил ему мантию, я бы тем более не осмелился завезти ему императорскую награду. Боюсь, как бы ваш настоятель не бросил мне этот крест под ноги.

И так викарий явился вечером перед настоятелем и передал ему запечатанную красным сургучом коробочку. За викарием в дом вошли братья из «Дома Провидения», Катрин Лассань и Жанна Шаней, чтобы стать свидетелями предстоящей сцены.

– Что там опять за новость? – спросил отец Вианней, подозрительно глядя на коробочку.

– Может, кто-то прислал вам реликвии, – ответил викарий.

– Это бы меня очень обрадовало, – ответил отец Вианней, дрожащей рукой открывая коробочку и вынимая из футляра крест Почетного легиона.

– Только это? – разочарованно спросил он.

– Но ведь эта награда – настоящий крест, – быстро вмешался викарий, боясь, чтобы настоятель не бросил ее на землю. – Освятите ее. – И отец Вианней сделал над орденом знак креста.

– А теперь позвольте, я вам его приколю, – попросил отец Токканье.

– Даже не думайте! Я к нему и прикасаться не стану. Еще кто-нибудь скажет мне, как святой Бенедикт однажды сказал конюху короля Тотилы, который, чтобы обмануть его, надел мантию своего господина: «Сними знаки почести, на которые ты не имеешь права».

Затем он взял крест и подал его викарию:

– Возьми-ка это, друг мой. Возьми с такой же радостью, с какой я тебе даю.

Несколько дней спустя ему представили известного художника, который, низко кланяясь перед отцом Жаном, сказал:

– Я получил поручение от одной высокопоставленной особы написать портрет каноника отца Вианнея, кавалера ордена Почетного легиона. Не согласитесь ли вы любезно позировать мне несколько сеансов?

– Конечно, нарисуйте мой портрет в мантии и с крестом, а внизу подпишите: ничтожество и гордыня, – ответил настоятель с гримасой на лице.

– Когда мы сможем начать сеанс? К сожалению, я не могу долго задерживаться в Арсе, поскольку время у меня очень ограничено.

– Тем лучше! Вы видите, что и у меня нет времени. Я бы мог позировать только в исповедальне.

– Но я не могу там писать ваш портрет.

– Ну что ж, тем лучше. Обойдется без этого, – сказал настоятель и ушел.

Другой художник представился ему в исповедальне. Он вел себя так, словно хотел исповедоваться, но когда настоятель поднял руку, чтобы благословить его, он сказал:

– Я скульптор, Эмильен Кабуше, и приехал я по поручению вашего епископа, чтобы сделать ваш бюст. Вот письмо Его Преосвященства.

– Нет, нет, не хочу! – гневно воскликнул отец Вианней, открывая дверь ризницы, чтобы скульптор мог выйти.

Но художник не позволил так просто от себя отделаться. Он нашел в храме подходящее место и начал делать модель из воска, который был спрятан в его большой шляпе, в то время как настоятель каждое утро разъяснял паломникам основы веры.

Несколько дней все шло хорошо, но в конце концов отец Вианней заметил, что происходило за широкими полями шляпы. Он прервал проповедь и воскликнул:

– Эй, там, мсье! Когда вы наконец перестанете мешать мне и другим слушателям?

Скульптор улыбнулся. Он как раз делал последние поправки в модели, согласно которой должен был потом сделать бюст святого.

Когда он в присутствии монахов и викария показал законченное произведение настоятелю Арса, отец Вианней изумленно воскликнул:

– Неужели я похож на куклу! – Потом он строго посмотрел на художника. – Вы меня не послушались. Должен ли я простить вас? – добавил он более добрым голосом.

– Да, простите его, – сказал отец Токканье. – Он сделал это по поручению нашего епископа.

– Хорошо, мсье. Я охотно прощаю вас, но при условии, что до моей смерти вы мой бюст напоказ не выставите.

– Я вам это обещаю, – присягнул скульптор.

– Ну, ступайте с Богом, – попрощался настоятель и подал ему руку.

Десятеро из одного купе (1856)

Поезд-экспресс Париж-Лион на всех парах мчался по бургундской равнине. Позади уже остались холмы Кот-д'Ор, а теперь перед ним открылась долина Соны.

В одном купе вместе ехали какой-то священник, читавший бревиарий, дама в трауре, другая дама, модно одетая, с двумя сыночками, шести- и десятилетним, жуткими непоседами, уже не первой молодости мадмуазель, все время державшая у рта испачканный кровью кружевной платок, деревенская женщина со слепой девочкой, журналист, с профессиональным любопытством разглядывавший своих попутчиков, и, наконец, виноторговец, искавший покупателей на свой товар.

Священник кончил читать бревиарий, перекрестился, закрыл книгу и посмотрел на часы.

– Простите, отец, – спросила дама в трауре, – мы скоро прибудем в Лион?

– Не меньше чем через час. Мы приближаемся к Макону, где ненадолго остановимся. Затем поезд поедет в Вильфранш, а оттуда до Лиона уже недалеко.

– Я не знаю Лиона, – снова говорила дама. – Я заказала комнату в Английской Гостинице. На вокзале будут носильщики?

– Наверняка, – ответил священник. – Я высаживаюсь в Вильфранше.

– Я знаю, где находится Английская Гостиница, – вмешался журналист. – Это недалеко от вокзала. Если вы позволите, я могу вас туда проводить. Я тоже туда еду.

– О, раз гостиница находится возле вокзала, я ее легко найду сама. Но почему поезд останавливается в Вильфранше? Ведь это совсем небольшой населенный пункт.

– Из Вильфранша отправляется дилижанс в Арс, – объяснил священник.

– Арс? – спросила дама. – А это что за место?

– Как это? – вмешался удивленный журналист. – Вы ничего не слышали об Арсе и его благочестивом настоятеле? Но ведь Арс стал местом паломничества, и притом одним из самых посещаемых во Франции. Просто невероятно, какие сказки об этой деревне порождает человеческое суеверие!..

– Суеверие? – ужаснулся священник, хмуря брови.

– Я не хотел вас обидеть, – с улыбкой ответил журналист. – Но ведь вы не станете утверждать, что все эти чудесные истории, каких об Арсе рассказывается очень много, соответствуют действительности?

– Позвольте! Я сам лично был свидетелем внезапного исцеления одного калеки и видел, как он потом танцевал от радости, размахивая костылями. Я был свидетелем и того, как был исцелен один глухой и один слепой.

– Несомненно. Но ведь можно совершать и мнимые чудеса. Конечно, я не хочу подвергать сомнению порядочность священника, которого император наградил орденом Почетного легиона. Однако некоторые безответственные личности, притворяясь больными, могли посмеяться над этим добродушным старичком.

– Я знаю один случай, – ответил священник, – когда нечто подобное и произошло. Однако отец Вианней быстро раскусил этого притворщика, который хотел симулировать болезнь. А что касается случаев, о которых я вспоминал, они были исследованы врачами. И во многих других случаях чудо отрицать просто невозможно.

Журналист пожал плечами.

– Простите, отец, вы действительно видели исцеления? – спросила мать слепой девочки.

– Да, я видел их своими собственными глазами.

– Значит, и для моего бедного ребенка есть надежда? Она совершенно потеряла зрение в результате воспаления мозговых оболочек.

– Надо верить, и верить сильно, – ответил священник серьезно.

– Разве не жестоко давать этой женщине надежду, которая наверняка никогда не исполнится? – снова вмешался журналист.

– Почему вы так уверены, что она не исполнится? Не знаю, какие дела вас обязывают быть в Лионе, но если у вас есть немного свободного времени, я советую вам заехать в Арс. Быть может, в это время вы еще найдете себе место в какой-нибудь из гостиниц.

– После всего того, что вы рассказали, я бы хотела побывать в Арсе и увидеть этого святого священника, – сказала дама в трауре. – Я путешествую просто ради развлечения, без какой-нибудь определенной цели. Может, это будет того стоить?

– А сколько в Арсе гостиниц? – спросил вдруг виноторговец, до сих пор хранивший молчание.

– Кажется, пять. Только за последние несколько лет открылось три.

– В таком случае я думаю, что поступлю правильно, если тоже поеду в Арс.

– Мы тоже едем туда, – воскликнул шестилетний мальчик. – Мой брат и я хотим спросить отца настоятеля о чем-то очень важном.

– Я слышала, – добавила мать детей, – что отец Вианней дает хорошие советы по деликатным вопросам.

– Вы правы, – ответил священник. – Святой настоятель читает в сердцах, а часто светлым взглядом проникает в будущее.

Так все пассажиры этого купе сошли с поезда в Вильфранше и сели в дилижанс, ожидавший около вокзала.

– Мы вам забронировали хорошую комнату, – обратился к священнику Робер Пертинан.

– Если понадобится, я ее уступлю вот этой даме, – ответил священник, указывая на женщину в трауре. – Я сам без труда найду себе место у кого-нибудь из окрестных священников.

– Может, найдется место и для этой госпожи, – ответил Пертинан.

По дорогое дилижанс догнал большую группу паломников, которые шли в Арс пешком. Какой-то калека с трудом шел на костылях. Рядом с ним женщина толкала коляску с маленьким мальчиком, видимо, не умевшим ходить. Чем ближе они подъезжали к Арсу, тем больше становилось паломников.

– И подумать только, что нечто такое происходит в середине XIX века! – заметил журналист с сожалением.

В деревне была настоящая давка, так что дилижанс добрался до «Доброго самарянина» с трудом.

К счастью, в тот день многие паломники уехали раньше, чем ожидалось. Поэтому не только священник и дама в трауре, но и журналист, и виноторговец смогли найти себе место. Больную чахоткой мадмуазель взяла к себе мадам Мария Рикотье. А другие нашли себе ночлег в домах местных жителей.

Виноторговец сразу же попросил о встрече с хозяином гостиницы и представил ему длинный список вин. Однако когда он хотел порекомендовать свой первосортный коньяк, Пертинан ответил ему с улыбкой, что в гостиницах в Арсе не подают спиртных напитков.

Журналист чувствовал себя в своей стихии. Он думал о том, как написать хорошую статью, и потому повсюду бегал с карандашом в руке. Он хотел расспросить Франсуа Пертинана, но тот отправил его к своему отцу, прикованному к креслу подагрой.

– Он вам все подробно расскажет о первых годах нашего настоятеля.

Действительно, старик рассказал ему о непримиримой борьбе, которую вел отец Вианней в самом начале, когда еще все были настроены против него, а более всего трактирщики.

– Мы думали, что он совсем разорит нас, но случилось обратное.

– А вы действительно верите, что ваш настоятель творит чудеса?

– Конечно. Уже давно доказано, что в Арсе происходят чудеса. Только наш настоятель говорит, что их совершает святая Филомена. Он слишком скромный, чтобы приписывать их себе.

– Однако, как видно, с вами он чуда не совершил.

– Если вы имеете в виду мою подагру, то вы правы. Но если говорить о невидимых чудесах, то вы ошибаетесь. Милости, излившиеся на мою семью и на меня самого, – это, по сути дела, одно большое чудо. Но самым большим чудом в Арсе является сам наш настоятель.

– Ваш настоятель – чудо?

– Да. Вот как вы сможете объяснить, что какой-то человек, почти ничем не питаясь, совсем – можно сказать – не спя и предаваясь жесточайшему самоистязанию, может, несмотря на свои семьдесят, ежедневно высиживать по шестнадцать-восемнадцать часов в исповедальне? Разве это не истинное чудо?

Дама в трауре рано закрылась в своей комнате. Ее мучила глубокая тревога, не давая ей ни минуты покоя. Поэтому врачи посоветовали ей много путешествовать для смены обстановки и мыслей. Но мрачные мысли не покидали ее ни на минуту. Она подошла к окну и выглянула на улицу.

Кто были эти люди, сотнями и тысячами приходившие в Арс? Наверняка многих из них приводило сюда обыкновенное любопытство. Однако большинство приносили сюда свое тяжелое бремя. Здесь можно было увидеть и калек с костылями, и слепых, и парализованных, безнадежно больных, покинутых, – людей, находившихся у края могилы или бездны отчаяния. Какой-то последний блеск надежды приводил их в Арс. Может ли бедный деревенский священник и ей прийти на помощь в ее глубоком несчастье?

Наплыв паломников не прекращался до глубокой ночи. Многие из них были вынуждены провести остаток ночи под открытым небом или искать приют в соседних деревнях.

В одиннадцать часов вечера отец Вианней вышел из исповедальни и, шатаясь, пошел к алтарю своей маленькой святой, чтобы принести ей свое вечернее приветствие.

Он стал на колени и начал разговаривать с ней, как старший брат со своей младшей сестренкой.

– В последние дни ты немного перехватила, Филомена, – говорил настоятель. – Я ничего не имею против того, чтобы ты исцеляла больных, но я тебе уже столько раз говорил, чтобы ты делала это в каком-нибудь другом месте, а не здесь, в Арсе! Это вызывает слишком много сенсаций, и потом люди повсюду болтают, что это я чудотворец. В Арсе совершай только духовные чудеса. Ты мне это обещаешь? Я, твой настоятель, тебе это приказываю.

Казалось, что какая-то странная улыбка промелькнула по лицу святой.

В ту же ночь отца Токканье позвала Мария Рикотье. У остановившейся у нее женщины началось сильное кровотечение. По всей видимости, ее чахотка была на последней стадии развития.

Больная большими глазами посмотрела на входящего в комнату священника, набожно приняла последнее помазание. Однако когда викарий преподал ей последнее благословение, она остановила его на минутку и тихо сказала:

– Будьте так добры, сообщите отцу Вианнею о моем состоянии... Быть может...

– Божье Милосердие с вами. Случится то, что пожелает Господь Бог. Но я поговорю о вас с настоятелем.

Уже было раннее утро, когда дама в трауре поднялась после плохого ночного сна. В столовой она встретила священника, который только что закончил служить святую Мессу в часовне «Дома Провидения».

– Я бы хотела поговорить с отцом Жаном, – сказала она. – Вы не могли бы как-нибудь устроить мне встречу с ним?

– В это время это будет очень трудно. С часа ночи настоятель в исповедальне. Он служил святую Мессу в шесть утра, а потом снова вернулся в исповедальню. В одиннадцать он будет преподавать основы веры. Впрочем, я даже не знаю, удастся ли нам еще найти какое-нибудь место в храме. Ровно в полдень отец Вианней возвращается домой на небольшой обед. Может, тогда удастся перекинуться с ним парой слов, хотя, несомненно, это будет очень трудно из-за огромного наплыва паломников.

– А нельзя было бы добраться до него в исповедальне? То, что я хочу сказать ему, очень хорошо подходит для исповеди.

– Да, это возможно, но при условии, что у вас много времени и терпения.

– Ну, вот и хорошо! Даже если мне придется ждать несколько часов, я готова это сделать.

– Несколько часов? Вам придется подождать гораздо больше. Может даже пятьдесят или шестьдесят часов. Иногда паломники ждут своей очереди три-четыре дня и столько же ночей. Некоторые просят бедных жителей деревни занять им места в этой бесконечной очереди.

– Боже мой, неужели? Вижу, что вес это бесполезно...

– Не теряйте надежды. В Арсе совершаются удивительнейшие вещи, – с какой-то таинственностью сказал священник.

Перед храмом толпились паломники, пытаясь попасть внутрь, чтобы послушать урок катехизиса святого.

Какой-то калека, опираясь на костыли, просил во имя всего святого, чтобы его пропустили.

– Вы, наверно, надеетесь на чудо? – спросил журналист, с большим воодушевлением крутившийся среди паломников.

– В Арсе уже было много исцелений, – с верой ответил калека.

Женщина, которая везла в коляске ребенка, тоже добивалась, чтобы ей дали пройти.

– Посмотрите на моего бедного ребенка. Он парализован от бедер и ниже и не может ходить. А может...

– Но ведь вы не можете войти в храм с коляской, – отвечали ей.

– Мама, – отозвался мальчик, – надо было взять пару башмачков для меня. Если святой меня исцелит, мне придется идти в носках.

– А вы не можете его внести? За коляску не бойтесь. В Арсе ее никто не украдет.

Люди на площади столпились как можно ближе к дверям храма, чтобы, по крайней мере, видеть, если не слышать, настоятеля Арса, когда он будет преподавать катехизис.

Немного поодаль стояло несколько мужчин, один из которых был одет в охотничий костюм, с ружьем на плече и собакой на поводке.

– Вы хотите исповедоваться, мсье Дорель? – спросил охотника один из спутников.

– Мне это и в голову не пришло. Я хотел лишь немного посмотреть. Я иду охотиться на уток.

– Давайте попробуем войти в храм через ризницу, – сказал сопровождающий даму в трауре священник. Он попросил ризничего, брата Жерома, и они оба вошли. Мать парализованного ребенка тоже воспользовалась случаем и пробралась в ризницу. Она держала сыночка на руках, поэтому добрый брат ризничий предложил ей сесть на ступеньке исповедальни.

Как только пробило одиннадцать, отец Вианней вышел из исповедальни в часовне святого Иоанна Крестителя и поднялся на амвон. Он быстро осмотрел слушателей и начал говорить срывающимся старческим голосом.

– Что есть наше убогое тело? Это хрупкий сосуд, рассыпающийся при прикосновении перста смерти. Что есть свет наших очей? Не вглядываются ли наши глаза на этой земле больше во зло, чем в добро? Для чего нужно хорошее зрение, если душа пребывает во мраке? Тот, кто не видит – не познает, не любит. А тот, кто не любит Бога, – привязывает свое сердце к земным вещам, которые исчезают, как дым. Если бы вместо телесных глаз такой человек мог видеть глазами души, тогда бы он познал всю ничтожность того, что любит на этой земле.

Жизнь проходит. Счастье убегает. Здоровье портится. Мы носимы ветром, гонимы штормом. Один Бог и Господь всего остается неизменным, достойным, чтобы мы любили Его всем сердцем.

Среди слушателей находилась слепая девочка с матерью – та, из купе поезда. Вдруг священник увидел ее и, помолчав минуту, снова продолжал говорить:

– Молитесь, дети мои, молитесь не о свете для глаз, но о свете для души. Тогда вы увидите Бога и полюбите Его.

Какой-то шум, доносящийся от дверей храма, прервал проповедь настоятеля. Это калека на костылях пробирался через толпу людей.

Тогда отец Вианней, не говоря ни слова, сошел с амвона, пробрался через толпу, подошел к несчастному калеке и завел его под самый амвон.

– Сядь тут, – сказал он, подавая ему табуретку. Затем он окончил свою проповедь, стоя у подножия амвона.

Он закончил в полдень, потом прочел «Ангел Господень» и прошел в ризницу.

Дама в трауре, трясясь от волнения, бросилась на колени, когда отец Жан проходил мимо нее, и он внимательно посмотрел на нее.

– Отец настоятель, – заикаясь, произнесла она. Отец Вианней наклонился над ней и прошептал:

– Он спасен.

Дама, сконфузившись, встала.

– Что вы сказали?

– Я вам сказал, что он спасен. Между перилами моста и поверхностью воды у него было время, чтобы возбудить в себе сокрушение. Пресвятая Дева испросила для него эту благодать.

– Откуда вы это знаете?

– Знаю, дитя мое, знаю. В мае он прочел вместе с вами «Радуйся, Мария» перед образом Пресвятой Богородицы. Вы помните? За одну «Радуйся, Мария» добрая Матерь Божья испросила для него благодать покаяния и милосердие Божье. Но вы молитесь за него. Он ждет ваших молитв в чистилище.

Дама снова упала на колени и расплакалась, впервые с того трагического дня.

Тем временем настоятель Арса обратился к женщине, державшей на руках парализованного сыночка.

– Но ведь этот ребенок уже слишком большой, чтобы его носить на руках, – в шутку заметил отец Вианней.

– У него парализованы ноги до самых бедер. Он не устоит, сам он не может сделать и шагу.

– Может, может. Нужно только доверять святой Филомене. А как тебя зовут, дитя мое?

– Жан-Мария, отец настоятель.

– О, так мы с тобой тезки.

– Его зовут Жан-Мария Девуле, – поправила женщина, выпуская ребенка из рук. – Вот видите, он падает, не может удержаться на ногах.

– Нет, не поддерживайте его. Идите оба к алтарю святой. Поддерживаемый матерью, мальчик пробрался через толпу к алтарю святой мученицы. Он стал на колени так, что матери уже не было необходимости его поддерживать. Так он стоял довольно долго, вглядываясь в образ святой. Возле него непрестанно плакала мать, безуспешно стараясь молиться. Тем временем в ризницу пробрался калека на костылях.

– Ты уже был здесь несколько раз, друг мой, не правда ли? – дружелюбно сказал настоятель.

– Да. Я приходил сюда, но исцелен не был, – ответил Шарль Блази. – Но, отец настоятель, не мог бы я на этот раз занести свои костыли святой Филомене? Скажите мне: да или нет.

– Иди к ней, – ответил священник, на мгновение засомневавшись.

Тогда калека выпрямился, пробуя встать на ноги и сделать несколько неуверенных шагов. Потом он поднял вверх костыли и издал крик, разошедшийся эхом по всему храму.

– Я исцелен! Я исцелен! – повторял он, прыгая и размахивая костылями.

– Не прыгай, а молись, – упрекал его отец Жан.

И бывший калека с плачем бросился на колени и начал целовать руки священника.

– Иди и поблагодари святую Филомену, – сказал отец Жан, убирая руки.

Пока Шарль Блази, как можно выше поднимая свои костыли, пробирался сквозь толпу, отец Вианней ушел из ризницы и направился домой.

Начался дождь, и потому многие паломники уже разошлись.

Франсуа Дорель, охотник из Вильфранша, как раз тогда, когда проходил священник, свистнул убежавшей от него собаке.

– У вас прекрасная собака, – серьезным тоном сказал священник.

– Да, это правда, – с гордостью ответил охотник.

– Хотелось бы, чтобы и душа ваша была так же прекрасна, как эта собака, – добавил отец Вианней.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что вы, вместо того чтобы в такую плохую погоду охотиться на уток, должны исповедоваться.

Охотник аж онемел от изумления.

Когда настоятель уже собрался идти дальше, дама с двумя сыновьями, тоже ехавшая в купе, представила ему своих мальчиков и попросила, чтобы он благословил их.

– У тебя что-то лежит на сердце, – заметил отец Вианней, глядя на старшего.

– Отец настоятель, я хотел бы знать... – неуверенно начал мальчик.

– Да, ты станешь хорошим священником.

– Я как раз это хотел узнать, – у него аж дыхание перехватило.

– А у тебя, малыш, – спросил настоятель, обращаясь к младшему, шестилетнему мальчику, – тоже что-то лежит на сердце?

– Да, отец настоятель. Я хотел узнать, должен ли я учиться или играть.

– Играть, дитя мое, играть. Это более подобает твоему возрасту.

– Ты слышала, мама? – победоносно воскликнул он. – Отец настоятель сказал, что я должен играть.

В конце концов отец Вианней добрался до дома, но викарий сообщил ему, что кто-то его ожидает. Это была женщина со слепой девочкой. Священник долго присматривался к девочке, а потом сказал:

– Дитя мое, ты могла бы пойти к святой Филомене и попросить ее об исцелении. Мне кажется, она бы это сделала. Но я не знаю, помог ли бы тебе свет этого мира обрести небо. Напротив, если ты останешься слепой, ты наверняка пойдешь в рай. Я даже ручаюсь, что ты получишь там хорошее место.

Девочка какое-то время молчала, а потом, хватая его за руку, решительно ответила:

– Я пойду и попрошу святую Филомену, чтобы она помогла мне терпеливо переносить мое увечье.

Настоятель со слезами на глазах благословил ее.

Перед алтарем святой Филомены парализованный мальчик все еще молился, стоя на коленях вместе с матерью. Наконец он перекрестился и сказал:

– Я хочу есть.

– Хорошо, хорошо, мой маленький. Сейчас я вынесу тебя на улицу.

– Но я могу пойти сам, я могу ходить, – ответил мальчик, вставая. И, ни на что не опираясь, он сделал несколько шагов.

– Чудо! – чуть слышно произнесла мать, а лицо ее побелело, как будто она готова была вот-вот упасть в обморок.

– Ой-ой, мама, – воскликнул сынок, – что с тобой? Обопрись на меня.

Тогда женщина начала кричать.

– Чудо! Чудо! – кричали вслед за ней люди, находившиеся подле них. Вскоре весь храм повторял:

– Чудо! Ребенок исцелен!

Несколько мужчин хотели взять мальчика на руки, но он живо запротестовал.

– Я могу ходить. Я могу пойти сам. Ого, льет как из ведра, – сказал он, когда они подошли к дверям храма. – Видишь, мама, я же говорил тебе, чтобы ты купила мне пару башмачков. Теперь я должен буду идти по воде в носках...

– За несколько домов отсюда есть магазин, где продаются башмаки, – подсказал кто-то. – Пойдем, мальчик, я тебя туда занесу.

– Нет, позвольте мне нести его в последний раз, – возразила мать сквозь слезы.

– Хорошо, но это будет самый последний раз, – добавил ребенок.

Когда он выходил из магазина в своих новых башмаках, дождь прекратился, и снова засветило солнце.

Хотя люди в Арсе привыкли к чудесам, однако это исцеление мальчика вызвало сенсацию. Со всех сторон сыпались вопросы, обращенные к матери и сыну, так что все время приходилось уверять, что этот восьмилетний ребенок действительно был парализован, а теперь был исцелен.

– Здесь находится много людей из Сен-Ромена, которые не первый год знают о болезни моего сына, – повторяла женщина.

И многие жители той же деревни, приехавшие в Арс как паломники, подтверждали истинность чуда. А маленький Жан быстро освободился от бесконечных вопросов.

– Ведь вы видите сами, что я могу бегать. А теперь отстаньте от меня, я хочу попрыгать вместе с другими детьми.

Известие об исцелении калеки и парализованного ребенка дошло и до ушей больной, лежавшей в доме Марии Рикотье.

– А мне он тоже поможет? – спросила бедная женщина.

– Недавно он исцелил сестру Дороту из «Дома Провидения» в Вито, у которой тоже были больные легкие. Врачи не могли ей помочь, а из Арса она уехала совершенно здоровой.

– О, если бы и со мной произошло чудо! Вот если бы святой настоятель пришел и возложил на меня руки!

– На все воля Божья! – ответила Мария Рикотье. – Предайтесь полностью воле Божьей.

Вдруг открылась дверь. Но это был не отец Вианней, а отец Токканье.

– Вы сказали ему обо мне? – спросила больная.

– Да, я с точностью описал ему ваше состояние.

– И что он сказал?

– Он сказал: «Эта женщина, о которой вы мне говорите, возлюблена Богом. Крест, который она несет, станет для нее лестницей на небо».

Больная снова упала на подушку и закрыла глаза. Однако вскоре она снова их открыла и сказала отцу Токканье:

– Спасибо вам. Да будет воля Божья!

В это время дама в трауре, которая после встречи со святым настоятелем в ризнице, изменилась до неузнаваемости, сказала сопровождающему ее священнику:

– Завтра я еду в Париж. В Арсе я обрела то, что напрасно искала повсюду – мир в сердце.

– Извините за бестактность, но я хотел спросить вас о причине этой перемены? Я слышал одно-два слова из того, что отец Вианней сказал вам, но смысла я уловить не мог.

– Это длинная история, суть которой я вам передам вкратце. Мой муж, офицер, был уволен из армии за провинность, которую ему приписали по ошибке. В отчаянии он решил совершить самоубийство и бросился с моста в Сену. Стоя у его останков, я была совершенно подавлена, поскольку была уверена, что несчастный вместе с жизнью тела погубил и жизнь души. Но святой настоятель сказал, что он спасен.

– Отец Вианней знал вас или вашего мужа?

– Он никогда нас не знал и ничего о нас не слышал.

– А значит, можно ему верить. Наверняка так оно и есть, как сказал святой. Чудеса, касающиеся души, больше чудес, совершенных для тела.

Последним кающимся, которого исповедовал отец Вианней поздно ночью, был Франсуа Дорель, потративший много часов в ожидании своей очереди. Хотя мужчинам, исповедовавшимся в ризнице, и не приходилось ждать так долго, как женщинам в часовне святого Иоанна Крестителя, но и их терпение иногда подвергалось тяжелому испытанию.

– Хорошо, друг мой. Твое сердце уже достаточно долго было привязано к суете этого мира, но теперь у тебя будет время на покаяние.

– Что это значит? – спросил охотник.

– Это значит, что ты станешь траппистом.

И действительно, несколько лет спустя Франсуа Дорель вступил в монастырь траппистов в Эгебелле. Брат Арсений – именно такое имя он получил в ордене – однажды признался, что своим обращением он обязан святому настоятелю Арса и своей собаке.

Отец Вианней вышел из исповедальни очень поздно и пошел преклонить колени перед фигурой святой Филомены.

– У меня есть много причин быть тобой недовольным, моя дорогая святая. Ты нарушила наш договор, не послушалась своего настоятеля. Неужели ты забыла, о чем я тебя просил? Ты не должна больше творить чудеса в Арсе.

Порицание священника, казалось, не оказывало на святую никакого воздействия. Но отцу Вианнею представлялось, что он слышит, как она ему отвечает:

– Мой добрый отец настоятель, ты же сам прислал ко мне двух калек. Почему же ты теперь упрекаешь меня? Ты должен адресовать эти упреки самому себе.

– На самом деле, ты права. Если я жалуюсь, то лишь из-за этого шума, который поднимается вокруг этих событий. Но ты поступай, как считаешь нужным.

Знак Пресвятой Девы (1857-1858)

Точно какая-то лавина, паломники из Франции и соседних стран тысячами стекались в Арс.

Все осаждали исповедальню, пленником которой отец Вианней был уже много лет.

У него часто случался обморок, и он на четверть часа терял сознание. Иногда даже его приходилось относить домой.

Однако первый же час нового дня заставал его снова в этом заключении, где он боролся с грехом. Он советовал, остерегал, умолял, плакал, утешал, обращал. Одному хватало нескольких слов, проистекающих из глубины души, другому нужно было говорить долго и строго, чтобы разжечь в нем искорку доброй воли.

Чаще всего его наставление было очень коротким, но вызывало в душе отклик, не дававший покоя. Одному настоятелю, пожаловавшемуся на свои трудности, отец Вианней сказал только следующее:

– Друг мой, окуни их все глубоко в терпение Спасителя.

Епископу, много часов прождавшему своей очереди, он сказал просто:

– Люби своих священников!

– Как жаль, – вздохнул он после исповеди одного юноши, назначил ему епитимью и дал отпущение грехов.

– Люби Бога всем сердцем! – только и сказал он одной молодой девушке.

Однако его небольшие фразы проникали в души как огненные стрелы.

Слушая исповедь одного мужчины, которому, по-видимому, не хватало сокрушения, святой настоятель расплакался и плакал долго, пока обеспокоенный мужчина не спросил, в чем причина его слез.

– Я плачу, потому что не плачешь ты, – ответил отец Жан.

Нередко он пытался вырвать грех с корнем, требуя покончить со всяким поводом ко греху. Так, одной молодой даме, чью чувственность и гордыню он видел насквозь, он запретил возвращаться в Париж.

Одному молодому человеку, которому не хватало мужества публично признаться в своей вере, он назначил как епитимью принять участие в процессии на праздник Пресвятого Тела и Крови Христа.

– Пойди сразу за балдахином, – велел он несчастному, который уже заранее весь обливался потом от страха.

Уже долгое время настоятель Арса был не в состоянии слушать исповеди всех паломников. Поэтому несколько священников были всегда готовы в соседних часовнях и храмах заменить его. Однако большинство паломников предпочитали ждать днями и ночами, чтобы только получить возможность открыть свое сердце перед святым настоятелем.

– Грешники не дают мне ни минуты покоя, – сказал он однажды брату Афанасию. – Я пленник исповедальни. О Боже, когда я наконец обрету тишину и уединение, о котором так мечтаю всю свою жизнь?

Брат посмотрел на него с подозрением, но отец Вианней, поняв его взгляд, сразу же добавил, улыбаясь:

– Нет, мой дорогой друг, не бойся! Я уже больше не думаю о побеге. Я хотел попросить тебя, чтобы ты пришел помочь мне написать письмо. Руки мои трясутся так сильно, что я просто не могу удержать перо.

– А к кому будет это письмо?

– К Его Преосвященству епископу Лангалери, новому епископу нашей епархии. Пишите:

«Ваше Преосвященство!

Здоровье мое все ухудшается. Я должен часть ночи проводить на стуле, а к тому же вставать три или четыре раза в час. В исповедальне я иногда теряю сознание, так что мне приходится выходить из нее, чтобы прийти в себя. А потому, учитывая мой возраст и состояние здоровья, я хочу отказаться от должности настоятеля в Арсе. Надеюсь, что Ваше Преосвященство одарите меня этой милостью, о которой я горячо прошу. Ведь вам известно, что я всего лишь бедный неуч. Так думают все...»

И настоятель дрожащей рукой подписал: «Жан-Мария Вианней, бедный и несчастный настоятель Арса».

– Я буду всем сердцем просить Матерь Божью из Ла-Салетт, чтобы епископ не удовлетворил вашу просьбу, – сказал брат Афанасий.

– Матерь Божью из Ла-Салетт! – эхом повторил отец Жан. – О, если бы я знал, что Она действительно явилась детям!

– Вы до сих пор в этом сомневаетесь? – с удивлением спросил брат.

– Не обращай на это внимания. Ведь ты знаешь, что я неуч, глупый и неразумный человек, который сомневается даже тогда, когда он не должен сомневаться, а именно после решения Святейшего Отца. Но я каждый день прошу Пресвятую Деву, чтобы Она забрала у меня это мучительное сомнение, ведь меня так мучает мысль, что я могу обидеть Ее своим недоверием.

– А вы слышали о Лурде, где Матерь Божья явилась молодой девушке точно так же, как в Ла-Салетт?

– Об этом еще не было принято никакого решения. Необходимо остерегаться преждевременных суждений. Если бы я, по крайней мере, знал, что можно верить этому маленькому сорванцу Максимену, – сказал он, поднимаясь и прохаживаясь по комнате.

– Вы можете попросить Матерь Божью о каком-нибудь знаке, – предложил брат.

– Знак? Да, это было бы хорошо. Тогда я попрошу Пресвятую Деву из Ла-Салетт, чтобы она вдохновила епископа принять мою отставку. Если он разрешит мне уехать из Арса, я поверю в явления.

– Нет, – резко прервал его брат Афанасий. – Это невозможно, ведь я буду просить Богородицу о противоположном...

– Тогда я придумаю что-нибудь другое... Идите спать, уже почти полночь.

– Да, но вы еще не посмотрели почту, – сказал брат, указывая на кипу писем.

– Все равно большинство из этих писем, в которых много похвал в мой адрес, годятся только для печки или корзины для мусора. Идите же спать.

Но сам отец Вианней не перестал ходить по комнате. Разные заботы обременяли его. Всего две недели осталось до дня святого Мартина, а значит, до даты, когда он должен будет оплатить арендную плату тридцати бедных постояльцев. Ему не хватало еще 750 франков до требуемой суммы.

А что если попросить Пресвятую Деву из Ла-Салетт о том, чтобы эти деньги нашлись к назначенному времени? Да, именно об этом знаке следовало бы просить. Тогда он наверняка узнает, были ли явления истинными.

Вдруг погасла лампа. Настоятель поискал свечу, взял на столе кусок бумаги, зажег ее от огня в камине и зажег свечу, а остатки бумаги бросил в поддувало.

При свете свечи он достал из комода образ Матери Божьей из Ла-Салетт и долго вглядывался в него.

– Раздобудь для меня деньги, а я сочту это за знак, что Ты действительно явилась, – сказал он с воодушевлением.

На следующий день в полдень Катрин Лассань, принеся еду, сказала:

– Отец настоятель, вот что я нашла сегодня утром в пепельнице, – и она подала ему остаток обгоревшего письма.

– Неважно. Вчера вечером я зажигал свечу, когда у меня погасла лампа. Наверняка это было какое-нибудь льстивое письмо, которое ни на что иное и не годилось.

– Да, но в письме было еще кое-что. Посмотрите. В конверте была купюра, от которой остался только маленький кусочек. Внизу написано: пятьсот франков, остальное же сгорело.

– О Боже! И угораздило же меня сжечь эти деньги как раз тогда, когда мне нужно заплатить арендную плату! Это ужасно!.. Но это не так страшно, как даже самый маленький грех. Во всяком случае, я просто сделал немного пепла, который мне дорого обошелся.

Отец Вианней сразу же взялся просматривать остальную почту. Увы, в письмах были одни лишь похвалы и лесть. В конце концов все они оказались в корзине для мусора.

– Какая нелепость!.. И подумать только, что я сжег как разто письмо, в котором были деньги.

День святого Мартина приближался, но напрасно бедный настоятель открывал все письма. В них не было никаких купюр. В добавок ко всему, обычные пожертвования паломников как-то уменьшились.

– Теперь только Матерь Божья из Ла-Салетт может помочь мне, – тяжело вздохнув, сказал он вечером десятого ноября. Видимо, придется обратиться к графу де Гаре или де Сибен, которые уже неоднократно приходили ему на помощь. Но святой настоятель слишком сильно доверял Пресвятой Деве, чтобы думать просить о помощи кого-нибудь другого.

В полдень одиннадцатого ноября он лихорадочно открывал все сложенные на столе письма. Одно за другим они исчезали в корзине для мусора. Осталось только одно, из Беллей. Епископ сообщал ему, что к своему великому сожалению, ради блага бессмертных душ, он не может согласиться, чтобы отец Жан уехал из Арса.

– Вот так, – вздохнул бедный настоятель, – ни денег, ни согласия на отъезд из Арса. Только бы мне удалось найти кого-нибудь, кто избавил бы меня от этой проблемы.

Он уже встал, чтобы вернуться в исповедальню, как вдруг увидел на полу письмо, которое, должно быть, незаметно упало со стола. На конверте не было адреса отправителя, но зато печать почтового отделения была весьма отчетлива: «Ла-Салетт» – прочитал отец Вианней, трясущимися руками открывая конверт. В нем была только пачка купюр. Когда священник пересчитал их, оказалось, что сумма составляла ровно 750 франков.

– Знак... – промолвил он. – Знак Матери Божьей из Ла-Салетт.

Он позвал Катрин Лассань и с сияющим лицом сказал ей:

– Теперь я верю, что Матерь Божья явилась детям. Она дала мне знак, о котором я Ее просил, – и он показал ей пачку купюр. – Теперь я смогу заплатить вовремя.

Потом он вошел в спальню и повесил образ на то же место, откуда он его снял восемь лет тому назад.

С его души свалилась огромная тяжесть, а вместо ее воцарились радость и мир.

Под вечер того же дня пришла Магдалена Манди-Скипио, чтобы сообщить настоятелю, что ее мать тяжело больна.

– Я бы очень хотела вверить ее заступничеству Пресвятой Девы из Ла-Салетт, чтобы испросить для нее здоровье. Вы согласитесь на это?

– Конечно! – сразу же ответил настоятель. – Да, да, вверьте ее Матери Божьей.

– А вы верите в Ла-Салетт и в явления?

– Да, верю всем сердцем, – ответил святой настоятель с сияющим лицом.

Последний акт (1859)

Отец Вианней преклонил колени перед алтарем святой Филомены, на который только что положил букет цветов.

– Это уже последняя весна, которую я проведу в этой долине слез. Следующую, если Бог позволит, мы встретим вместе в небесной славе. Много лет ты засыпала меня множеством милостей, в то время как мои дары для тебя были более чем скромными. Будь снисходительна к моей нищете. То, что не мог сделать я, сделают мои духовные дети, украшая твой алтарь. Ave, Филомена, ave.

В пасхальный вечер настоятель Арса еще раз собрал вокруг себя свою паству.

– Я собрал вас, как Моисей собрал свой народ в конце долгого хождения по пустыне, прежде чем взошел на гору, на которой должен был умереть. Благодарю вас за вашу привязанность, благодарю, что вы терпели меня столько лет. Вы ни в чем никогда мне не отказывали, о чем бы я вас ни попросил. Сегодня утром вы приготовили обитель Господу в своих сердцах. ...Пусть же благодать Воскресения Господня освящает ваши души! Я вам этого желаю от всего сердца.

На праздник Пресвятого Тела и Крови Христа, опираясь на трость, он шел за Святыми Дарами, поскольку уже не мог нести монстранцию. Однако он немного поднимал ее при каждом из четырех алтарей, чтобы благословить людей. Это было последнее такое торжество в его жизни.

Несмотря на летнюю жару, он день и ночь проводил в исповедальне, но силы все больше покидали его.

Однажды днем ему стало плохо, и он был вынужден покинуть храм. Шатаясь, настоятель направился к дому, где жила Катрин Лассань.

– О, моя добрая Катрин, я больше не могу, – промолвил он, опираясь на дверь и почти теряя сознание.

– Пройдите и сядьте. Я приготовлю вам кружку теплого молока.

– Нет, не в этом дело. Я просто должен отдохнуть. Я пойду немного прилягу... – промолвил он и с трудом потащился в приходской дом.

Тем временем Катрин вскипятила молоко. Однако когда она пришла с кружкой в дом священника, отец Вианней уже сходил вниз по ступенькам.

– Куда это вы опять собираетесь? Вам нужно быть в кровати...

– Я вспомнил, что у меня осталось мало времени, а там, в храме, меня ждет много людей.

– Выпейте, по крайней мере, кружку молока.

– Нет, нет, я не хочу.

– Отец Жан, вы должны выпить молоко.

– Не морочь мне голову.

– Сначала вы выпьете молоко.

– Пусти меня.

– Сначала молоко!

В конце концов священник как-то вырвался и поспешил к храму. Но Катрин побежала за ним.

– Вы должны выпить молоко, иначе я занесу его вам в исповедальню...

– Катрин, люди же смотрят.

– Тогда не подавайте дурного примера и выпейте это молоко.

– Ну, хорошо, давай кружку.

Отец Вианней выпил молоко и поспешно оставил свою беспощадную хозяйку.

Многие паломники наблюдали за торопившимся в храм старцем с сочувствием. Но вечером настоятель, вернувшись домой, признался:

– Без твоей кружки молока, Катрин, я бы наверняка не выдержал до конца.

В последние дни июля было жарко и душно. Двери храма открывали настежь, чтобы впустить немного свежего воздуха, но происходило обратное: в храм проникал невыносимо душный воздух. Многие паломники падали в обморок, некоторые выходили из храма совсем ослабленные, один только настоятель оставался в своем тесном заключении.

Однажды вечером, около шести, он вышел из исповедальни, чтобы помолиться перед дарохранительницей. Он долго стоял на коленях, опершись на трость, а потом жестом позвал старика Ориола, богатого землевладельца из Пелуссена, который уже больше десяти лет жил в Арсе и выполнял обязанности церковного сторожа.

– Подайте мне свечу, пожалуйста, – попросил отец Вианней. Со свечой в руке он переходил от алтаря к алтарю, долго всматриваясь в лики святых, словно хотел с ними попрощаться. Добрый священник знал, что приближается час его ухода.

Он дольше задержался в часовне «Ессе Homo» перед образом Страдающего Иисуса, напомнившим ему о страданиях всей жизни.

– Ты собрал все тернии на моем пути, чтобы увенчать Себе ими голову, – чуть слышно говорил он и плакал.

Он еще раз пришел в часовню святого Иоанна Крестителя и взглянул на надпись: «Его голова стала платой за танец». Как страшно терзался он из-за танцев, а теперь под старыми ореховыми деревьями проходят процессии и звучат песни паломников. Эта часовня, некогда бывшая для настоятеля местом тяжелых страданий, для стольких душ стала источником мира. Теперь он знал, что все его мучения, которые он терпеливо переносил, подходили к концу.

В последний раз поприветствовав святую Филомену, он поставил свечу перед ее реликварием.

В ту ночь отец Вианней вообще не заснул. Он встал сразу после полуночи и побрел в исповедальню. Но здесь ему сделалось дурно, и он вынужден был выйти на улицу, чтобы глотнуть немного свежего воздуха.

Около шести, опираясь на плечо своего викария, он служил святую Мессу. После Пресуществления, держа в руках Тело Христа, он тихо сказал Ему:

– Господи, если бы я знал, что не смогу созерцать Тебя в вечности, я бы Тебя сейчас не отпустил.

Его начало знобить, но он вернулся в исповедальню. В полдень он хотел еще объяснять катехизис, но почувствовал сильную слабость. Он взошел на амвон и начал говорить, однако голос его уже был так слаб, что никто ничего не мог разобрать. Он постоянно поворачивался и показывал на дарохранительницу. Эта была его последняя проповедь.

До поздней ночи он еще сидел в исповедальне. Затем он вернулся домой, опираясь на плечо брата Жерома. По дороге он встретил графа де Гаре с женой и детьми; они встали на колени, и он благословил их.

С огромным трудом он наконец добрался до своей комнаты. Ризничий помог ему лечь в кровать, а потом по настоятельной просьбе священника оставил его одного. Катрин дежурила в соседней комнате.

Около часа ночи отец Вианней из последних сил встал, чтобы пойти в храм, но не мог уже сделать и шага. У него невольно вырвался крик, услышав который, прибежала Катрин и помогла ему снова лечь в кровать.

– Это уже конец, – промолвил святой. – Позовите настоятеля из Яссана, – и Катрин немедленно бросилась искать брата ризничего.

– Это уже конец, – повторял отец Вианней. – Прошу вас, приведите мне исповедника.

– Я позову и врача, – сказал брат Жером.

– Уже не нужно. Никакой врач мне уже не поможет.

Тем временем подоспел викарий, которому также сообщили о тяжелом состоянии настоятеля.

– Святая Филомена, вылечившая вас шестнадцать лет назад, и на этот раз вернет вам здоровье, – сказал отец Токканье.

– Нет, сейчас мне не поможет даже она.

Рано утром прибыл отец Бо, настоятель Яссана. Скоро после него вошел в комнату врач. Доктор Сонье констатировал полное истощение организма.

– Если жара немного спадет, еще будет какая-то надежда, в противном случае все потеряно.

День 30 июля не принес никакого улучшения, поскольку с самого утра солнце начало немилосердно палить. В окнах повесили мокрые простыни, а вокруг дома священника прихожане постоянно лили воду, чтобы немного охладить воздух.

Святой настоятель с глубочайшим смирением исповедовался перед своим собратом.

– Вы боитесь смерти? – спросил отец Бо.

– Именно это и удивительно, – ответил отец Жан. – Я всегда боялся предстать перед Богом как настоятель. Теперь же я ничего не боюсь. Я умираю без страха, уповая на Божье милосердие.

Колокола в Арсе зазвонили в полный голос, когда отец Бо приносил умирающему священнику последнее Причастие. Двадцать священников сопровождали его со свечами в руках.

По сморщенным щекам святого старца потекли слезы.

– Почему вы плачете, отец Жан? – спросил брат Илия, один из учителей в школе для мальчиков.

– О, брат мой, как грустно принимать Святые Дары в последний раз!

С глубоким смирением он принял и таинство Елеопомазания. Отец Дюбуа, настоятель из Фарен, остался дежурить возле больного.

– Вы чувствуете себя соединенным с Богом? – спросил он у отца Вианнея.

– Да, друг мой, – ответил больной, и глаза его излучали какую-то неземную радость.

В течение последующих дней жара не спадала. По комнате летали мухи, и сестра-иосифитка старалась отгонять их от вспотевшего лица умирающего.

– Оставь их, сестра моя. Неприятен только грех.

Второго августа отец Реймон, бывший викарий, пришел в комнату и с плачем бросился к подножью убогой постели, на которую положили отца Вианнея по его же настоятельному требованию.

– Я прошу вас простить меня, – разрыдался священник, доставивший святому старцу столько неприятностей. Отец Вианней обнял его.

– Ваш визит для меня огромное утешение. Я ждал вас.

В тот вечер в комнату пустили девочку, которая сквозь слезы сообщила, что ее дедушка умирает и просит святого о благословении.

– А кто твой дедушка, дитя мое? – спросил отец Вианней.

– Его зовут Антуан Живр. Он всегда рассказывает, как когда-то показал вам дорогу в Арс и что вы взамен этого обещали ему показать дорогу в небо.

– Да, я помню, – ответил старик, улыбаясь. – Скажи своему дедушке, что завтра я заведу его к вратам небесным.

В среду, третьего августа, умирающий был целый день погружен в Бога. Лишь визит епископа, прибывшего к вечеру, вырвал его из экстаза.

Епископ Лангалери не смог сдержать слез, обнял его и пообещал, что будет молиться за него в храме. Отец Вианней дал знак, что благодарит его, но уже не мог произнести ни слова.

Около десяти часов вечера конец стал неизбежно приближаться. Отец Токканье прочел молитву за умирающих и преподал настоятелю полную индульгенцию. Около полуночи миссионер отец Моннен, один из самых верных помощников отца Вианнея в последние годы, подал ему поцеловать свой крест. Святой обнял крест и поцеловал.

День четвертого августа, день святого Доминика, начался страшной грозой. Молнии освещали комнату больного, а гром сотрясал весь дом.

На лице святого промелькнула улыбка. Это был последний шум, которым его хотел испугать Граппин. Однако дьявол уже не имел над отцом Вианнеем никакой власти.

– Ангелы Господни, выйдите навстречу, примите его душу и поставьте ее перед Ликом Всевышнего, – среди шума бушующей стихии читал молитву отец Моннен.

– Слышишь, Граппин? Ангелы Господни. Господь послал своего ангела, чтобы он забрал того, которого ты, Граппин, хотел втоптать в прах мирской.

С улыбкой на устах, около двух часов пополуночи, отец Вианней на руках брата Жерома испустил последний вздох. Старик Ориол закрыл ему глаза.

Буря утихла, а небо покрылось звездами.

На башне жалобно зарыдал колокол. Эту жалобную ноту подхватили колокола во всех деревнях, до самой Соны.

Вместе с прихожанами и паломниками, находившимися в ту ночь в Арсе, святого настоятеля оплакивала вся Франция. Весь день через комнату на первом этаже, куда положили тело покойного, шли люди.

В окружении бесчисленного множества верных епископ Беллей шел во главе похоронной процессии.

– Знай, дорогой и любимый отец настоятель, – сказал епископ, – что самым прекрасным и самым желанным днем моего епископства стал бы тот день, когда безошибочный голос Церкви позволил бы мне запеть в твою честь: «Euge serve bone et fidelis – Добрый и верный раб, войди в радость Господина твоего!»

14 августа тело положили в гроб, приготовленный в центральном нефе храма. На доске из черного мрамора, над высеченной в камне чашей, выбили надпись:

Здесь покоится
Жан-Мария Батист Вианней,
настоятель Арса

Папа Пий X, вступивший нз престол Петра 4 августа 1903 года, в годовщину смерти святого настоятеля из Арса, 8 января 1905 года провозгласил его блаженным. Все храмы Рима звоном своих колоколов поприветствовали великого сына Франции, а тридцать тысяч паломников со всех стран мира торжественно спели в базилике святого Петра гимн «Те Deum».

21 мая 1925 года, в праздник сошествия Святого Духа, Папа Пий XI, в окружении тридцати кардиналов и двухсот епископов, торжественно провозгласил бедного настоятеля из Арса святым. И в Риме, и во всем мире миллионы верных и священников пали на колени, повторяя:

«Святой Жан-Мария Вианней, молись за нас!»

 

Автор: Хюнерманн Вильгельм Wilhelm Huenermann

«Le Vainqueur du Grappin»
перев.: Кузнецов А.

Про Рух

Рух Світло-Життя заснований у Польщі слугою Божим о.Франциском Бляхницьким. Цей рух є одним з рухів віднови Церкви.
Рух є:

  • євангелізаційним
  • катехуменальним
  • рухом визволення людини

Контакти

Центр Руху Світло-Життя

вул. Чуднівська 1а

с. Корчак

обл. Житомирська

12421

Тел: 096-110-17-34

о. Олег Сартаков

Карта